Настя

Громила смерил меня еще раз суровым взглядом и, больше ничего не говоря, развернулся и пошел назад, к своему зданию. Но, отойдя на пару шагов, бросил через плечо:

— И на будущее... В цивилизованном мире для обогрева обычно используют батареи, а не подрыв чужого бизнеса.

И ни «вот тебе сумма для погашения долга», или «давайте помогу», или хотя бы «давайте познакомимся, раз уж мы теперь соседи». Просто идет себе и идет. В тот крутой отель. Не оглядываясь. Не проверяя, смотрю я на него или опять лезу в трансформатор.

Дверь «космического корабля» захлопнулась, спрятав за собой громилу. Я же осталась одна в наступающих сумерках. Голодная, продрогшая, без света, горячей воды и перспективы переночевать в тепле и уюте. Ибо сунуться теперь, после случившего, к «соседям», попроситься на ночлег, я не рискну.

— Личный апокалипсис, — скривившись, передразниваю громилу. — Нет, чтобы помочь одинокой девушке, на худой конец пригласить в свой отель переночевать, покормить. Наорал и убрался довольный. Никакого гостеприимства. У — у–у! Бессердечный человек! Нет! Замороженный! Точно, так и буду его называть — замороженный. А если коротко — Мороз. Можно ласково — Морозко. Но для ласкового названия он недостаточно ласковый.

«В цивилизованном мире для обогрева обычно используют батареи», — возвращаясь домой ни с чем, вспоминаю слова Мороза, брошенные напоследок.

Батареи. Как будто я сама не знаю, для чего нужны батареи. Знать бы только, как заставить их греть. Без света.

На автомате бросаю взгляд в зеркало у входа. Мама дорогая! Черное расплывчатое пятно на лбу красуется как родимое. То — то Мороз пялился на него.

О, Настя, ты позорище! — зажмуриваюсь от стыда.

Мог бы и сказать. Или что — слишком воспитанный? Видела я его воспитанность. Нет ее!

Оставляю попытки разжечь котел на утро.

Но! У меня есть камин! Темнеет зимой, да еще в лесу, стремительно, поэтому надо торопиться. Каждая минута дорога.

Подсвечивая фонариком, изучаю, как устроена эта махина. На первый взгляд ничего сложного. Надо только убрать пепел и пыль, положить дров и чиркнуть зажигалкой. Справлюсь.

Легко сказать. На деле…

Полчаса я копаю в камине совком и кочергой, выгребаю в найденное в подвале ведро пепел, золу и сажу, будь она неладна, пока не обнаруживаю грубую кирпичную кладку.

Следующая задача — дрова.

Поленница во дворе представляет собой груду обледеневших бревен под сугробом. Взяв первое попавшееся полешко, с решительным видом замахиваюсь и опускаю на полено старый ржавый топор, найденный тут же.

Первый удар. Топор со звоном отскочил от обледеневшей древесины, отдавая оглушительной вибрацией в руки. Второй удар. Та же история. Третий удар. Топор сорвался и угодил в сугроб, едва не зацепив мой ботинок.

— Ах так? — прошипела я, обращаясь к неодушевленному предмету. — Ну, держись!

Тюк!

Тюк!

Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе красная?

Мне жарко! Буду знать как греться.

С пятой или шестой попытки мне удается расколоть одно полено на несколько щепок. Мой первый триумф!

Задыхаясь, с победоносным видом несу добычу в дом и принимаюсь разжигать огонь. Чиркаю зажигалкой, только огонек слабый, зацепиться за дрова не может. Нахожу среди глянцевых журналов пару старых газет, и вуаля! Через несколько минут отчаянных попыток робкий язычок пламени принялся жрать газету, а вскоре разгорелся хороший огонь.

Первый признак победы. Тепло от камина начало медленно, но верно вытеснять ледяной воздух. По стенам заплясали оранжевые тени. Языки пламени, вырываясь из топки, начали облизывать камень, в воздухе запахло древесным дымом.

Я подтащила пуфик, села на него перед огнем, протянула к нему замерзшие руки и почувствовала себя настоящей покорительницей севера.

Первый день закончился. Он был сложный, полон испытаний, но, если исключить из него встречу с неприятным замороженным соседом, вполне интересный.

Еще чуть — чуть погреюсь и придумаю, как согреть воды и заварить чай. Или вермишель.

Вот только вместе с теплом меня все сильнее окутывает дым. Глаза начинают слезиться, в горле першит.

— Эй, ты чего? — начинаю я плакать то ли от дыма, то ли обиды, что не все гладко у меня получается. — Прекрати! Каминчик, миленький, подскажи, что я делаю не так?

А на улице уже темно, и вместе с мушками перед глазами сквозь дымовую завесу мне чудятся страшные лица за окнами. Их много, но все они одинаковые.

Вдобавок начались слуховые галлюцинации — мне показалось, кто — то долбит чем — то тяжелым о входную дверь.

Зажимаю нос шарфом, таращусь то на камин, в котором пляшут веселые огни и посылают вверх черную копоть, то на дверь, которая уже начинает содрогаться от долбежки.

Что выбрать — умереть, угорев угарным газом или от рук маньяков, что пришли по мою душу?

А вдруг эти маньяки знают что делать, чтобы камин не дымил?

Пойду спрошу.

Пригнувшись, иду в сторону выхода. Голова кружится, предметы перед глазами танцуют что — то невообразимое, пол под ногами странно качается. Для устойчивости опускаюсь руками на пол, передвигаюсь на карачках. Наконец головой упираюсь во что — то твердое, кажется это стена. Или дверь. Не знаю. Не помню. Не ориентируюсь. Уже мало что соображаю.

Ощупываю ее. Замок в виде перекладины. Я же ее сама опустила, когда с улицы пришла. Двигаю ее, она поддается. А дальше…

Темнота.