Около полутора лет спустя…

МИХАИЛ

Солнце устало пробивается сквозь кроны старых яблонь, рассыпаясь золотыми монетами по зеленой траве. Где-то в кустах назойливо стрекочут кузнечики, а легкий ветерок лениво шевелит травинки у кромки дорожки. Жара спадает медленно, оставляя после себя тяжелый, медовый воздух.

Я сижу в плетеном кресле на веранде, пальцы машинально крутят давно остывшую кружку кофе, а рабочий ноутбук мирно ожидает моего неусыпного внимания. В это время взгляд мой прикован к ней…

Лайма сидит совсем рядом, на одеяле в тени яблони, поджав под себя ноги, и лениво наблюдает за нашей малышкой. Соня что-то сосредоточенно лопочет, пытаясь ухватить травинку, которая никак не хочет поддаваться.

— Ва-а-а, — торжественно заявляет она, демонстрируя мне и маме зеленый трофей.

— Красота, — серьезно киваю я. — У тебя получилось.

Лайма тоже хвалит дочурку.

Приправляю признание одобрительным кивком, а дочка довольно улыбается беззубым ртом и тут же теряет интерес к добыче, переключаясь на кое-что однозначно более важное. Пушистый рыжий щенок с любопытством обнюхивает Соню и плюхается перед ней, гордо задирая нос.

Мы нашли его месяц назад. Точнее, Лайма. Она поздно возвращалась с магазина, шла от машины к подъезду и услышала скулеж. Тонкий, надрывный. Совершенно невозможно было пройти мимо. Пушистик сидел возле разросшегося куста: прятался в коробке от реальностей жизни и от холода. Дезориентированный, завернутый в грязную серую тряпку, — крошечный, мокрый, с перепуганными глазами-бусинками.

— Я не могла его оставить, ну Миш! Смотри, какой кроха… — объявила она тогда, входя в квартиру с дрожащим комочком шерсти, прижатым к груди.

Она даже его из рук долго выпустить не могла, он так доверчиво к ней прижимался, что когда Лайма опускала руки, песик вновь начинал жалобно скулить.

Что я мог поделать? Вздохнул только и полез в шкаф за старым пледом. Мы договорились, что найдем щенку хозяев. А до тех пор он поживет у нас.

Ветеринар объявил, что щенку недели три-четыре, порода — померанский шпиц, но это не точно. Возможно, смесь. Да в общем, это мелкое дрожащее чудо осталось у нас и теперь уверенно носит гордое имя — Бенедикт.

Пушистик важно восседает на одеяле, вывалив розовый язык, и смотрит на Соню с таким видом, будто ребенок человека — это главная загадка его собачьей жизни и бесконечное счастье.

Соня тянет к нему руку.

Щенок наклоняет голову.

— Ваф! — отчетливо произносит Соня. Громко и немного визгливо.

Я не сдерживаю усмешку. Щенок замирает, удивленно дергая ухом, но даже подтягивается и спину выпрямляет. Мордочка устремляется вверх:

— Тяв, — с интересом звонко отвечает Бенедикт.

Сонечка открывает рот и восторженно прижимает ладошки к шее, невообразимо счастливо разглядывая щенка. Она мило смеется, тут же завороженно повторяя:

— Ваф! — проговаривает уже громче, требовательнее.

Глаза ее как глубокие озера, наполнены ликующим ожиданием.

— Тяв, — вновь поддерживает беседу Бенедикт, тщательно принюхиваясь.

Соня кривит губы, она громко и восхищенно смеется, аж до визга. Глаза ее становятся огромными. В них плещется восторг — чистый, бездонный, какой бывает у детей, которые только начинают познавать мир.

— Ваф! — снова счастливый визг вырывается из ее груди.

— Тяв! — подхватывает пушистик, виляя хвостом.

Дочка смеется, заливисто, безудержно, запрокидывая голову и хлопая в ладоши. А потом вдруг обхватывает пушистый комок руками, прижимает к себе, и оба они замирают в этом неловком, теплом объятии.

Я смотрю на них и чувствую, как в груди разливается что-то тяжелое и одновременно невесомое. Счастье, наверное. То самое, о котором говорят в книгах, снимают фильмы, но которое невозможно описать словами. Потому что на сердце тянет, и тянет, и тянет, и рвется, но я все равно чувствую себя цельным и даже сильнее и увереннее, чем минуту назад.

Лайма поднимает голову, перехватывая мой взгляд. Улыбается.

— Ты чего там застыл? К нам на полянку не хочешь?

— Любуюсь. Своей жизнью.

Лайма знает, что моя жизнь — это они.

Она тихо посмеивается, отворачивается, поправляет Соне панамку, сбившуюся набок. Сейчас, без офисных костюмов и строгого пучка на голове, Лайма выглядит почти девчонкой — в легком сарафане, с растрепанной косой и веснушками, каждую из которых я перецеловать готов.

Ступаю на траву, сажусь рядом с ними на одеяло. Соня тут же переключается на меня, тянет руки, требует, чтобы я ее подбросил. Щенок обиженно пихает ее носом, напоминая о себе. Малышка проводит ладошкой по длинной шерстке, и Бенедикт отвечает влюбленным взглядом.

— Как там Рзаев? Порадовал тебя наконец? — интересуюсь я. Эту тему мы не слишком часто поднимаем, потому что нам, собственно, все равно, но сейчас много всего интересного...

Я пожимаю плечами.

— Процедура банкротства еще идет. С кредитами он так и не рассчитался, клиенты разбежались. Куча долгов. Теперь, говорят, где-то на юге он пытается новый бизнес поднять.

— И что думаешь?

— Почему бы и нет? Старый утопил, надо же куда-то силы девать. Потом и новый утопит.

Я лишь качаю головой. Как хорошо, а главное, вовремя я продал свою долю Рзаеву. Пусть и за копейки, зато теперь я никому ничего не должен, а этот олух отдувается по всем статьям.

Давно уже я не вспоминал о нем. Как и о Лиле, которая, по словам наших общих знакомых, уехала с очередным ухажером за границу и больше не давала о себе знать. Все это осталось там — в прошлой жизни и в прошлых ошибках.

— Переходов звонил, кстати, — вспоминаю я. — Сказал, они с Леной ждут нас в субботу.

— Как они? Мы давно не виделись.

— Нормально. У них конфетный период не заканчивается.

Переходовы снова расписались месяц назад. Дочка их в Испанию уехала, муж там работу нашел. Тим говорит, они с женой скучают, но рады за Юльку.

Лайма оживляется:

— Ой! Кристина с Маратом тоже нас звали!

— То густо, то пусто, — поглядываю на жену с хитринкой. — Еще Воля звонил, спрашивал, как его племяшка, не слишком ли она тут нас мучает?

По газону разносится теплый мелодичный смех супруги:

— Ничего, мы справимся. Как он сам? У него все стабильно хорошо?

— Он намекнул, что хочет нам сказать что-то очень важное.

— Да ладно!!! — Лайма аж вперед подается, в глазах бешеное любопытство. — И что… даже не намекнул?!

Я качаю головой, вспоминая коварный тон брата. Мысли, конечно, есть, но я их при себе оставлю:

— Ни капли.

— Быть такого не может! Ты же не оставишь меня в неведении?! — пыхтит Лайма. Искрит даже.

— Я ничего не знаю, — твердо стою на своем.

— Да знаешь ты! — она прикладывает ладонью к моему плечу, ощутимо так прикладывает… — Просто не говоришь!

Я молчу как партизан.

Смотрю на Соню, которая уже утомилась и теперь сосредоточенно пытается засунуть в рот свой любимый прорезыватель. Уставший щенок дремлет у ног Лаймы.

— Знаешь, — размышляю я негромко. — Я иногда думаю, что жизнь — это не про громкие победы. Не про то, чтобы кого-то обойти, что-то доказать, что-то отнять. А про вот это, — я киваю на дочь, на собаку, обнимаю жену, придвигая ее вплотную к себе, и кайфую от того, как ее висок плавно касается моего плеча. — Про умение ждать и быть рядом. Про то, что нужный момент надо просто не отпустить.

Мы с братом не отпустили: ни я, ни он.

Лайма не отвечает. Только пальцы ее находят мои — переплетаются, сжимают.

Солнце скоро станет клониться к закату, удлиняя тени. Соня начинает капризничать, щенок просыпается, крутится вокруг нее, пытаясь лизнуть руку. Малышка смеется и протягивает ладошки, и этот смех — звонкий, чистый — разносится по всему саду, заставляя замолчать даже кузнечиков.

— Пойду ее купать, — вздыхает Лайма, поднимаясь. — А то вечером не уложим.

Она берет Соню на руки. Та, довольная, хватает маму за ухо, что-то серьезно говорит ей на своем детском языке. Лайма терпеливо слушает, кивает, поправляет выбившуюся прядь.

Щенок, оставшись один, возмущенно тявкает.

Я протягиваю руку, подхватываю пушистый комок, и мы все вместе направляемся к дому.

За спиной медленно гаснет день, окрашивая небо в розовые и золотые тона счастья. Впереди ждет вечер, ужин, тихие разговоры на кухне, когда малышка уснет. Обычная жизнь. Та, о которой раньше я когда-то только мечтал, но даже не предполагал, что она может быть вот такой — тихой, теплой, настоящей.

Лайма оборачивается, щурится от солнца:

— Ты поможешь с ванной?

— Я уже иду.

Щенок в моих руках довольно вздыхает, устраиваясь поудобнее. Я чувствую, как бьется его маленькое сердце — быстро и почему-то тревожно. Может, он еще не понял, что мы никогда с ним не поступим так, как предыдущие «хозяева»?

И в этот момент меня вдруг осеняет: мы все когда-то были такими: потерянными, замерзшими, продрогшими. В темноте ощущали себя несчастными, лишенными радости, боясь даже надеяться, что кто-то придет и включит свет, потому что сам ты до выключателя не дотянешься, а потом раз! И получилось.

Я ровняюсь с женой, чуть сильнее сжимаю пальцы, чувствуя рядом дыхание Лаймы, воркование дочери, тепло собачьего тельца в ладонях.

Мне повезло.

Мне повезло трижды.

И если жизнь — это книга, то наш эпилог только начинается.