ЛАЙМА

— Могу себе представить, как ты себя ощущаешь, — голос его звучит негромко, но очень глубоко.

Скулы на всегда строгом лице заостряются еще сильнее, в глазах мелькает искорка сочувственного понимания. Михаил молчит, и я тоже молчу. Ситуация, конечно, чудная, но напряжения нет совсем. Просто каждый думает о своем, атмосфера вокруг — теплая, почти живая.

— Кстати, неплохо так ты себя защищаешь, — произносит он вдогонку и с укоризною, и со смешинкой напополам.

Он поднимается, а я невольно чиркаю взглядом по линии плеч: свет от лампы над столом вызывающе ложится на смуглую кожу. Казалось бы, странной, почти интимной естественности между нами совсем не место, но Черепанов вальяжно и непосредственно подходит к холодильнику, мышцы на его спине играют при движении.

— Ты голодна? — бросает он через плечо, разглядывает полки.

— Не знаю, — честно признаюсь я, отводя взгляд. — Пока не поняла.

— Значит, да, — заключает Михаил непринужденно. Интересно, он хоть иногда бывает робким? — Предлагаю простую стратегию: когда мозг перегружен, его нужно отключить едой и сном.

— О-оой, тут я мастер! Люблю, умею, практикую! — замечаю наигранно горделиво, но Михаил и здесь успевает посмеяться надо мной:

— Вот это я уж точно заметил!

Он невозмутимо достает яйца, сыр, зелень. Роется в ящике с посудой. Движения его уверенные, хозяйские — любо-дорого посмотреть. Он говорил, повар из него бы не вышел, а сам вон как умело со сковородкой обращается!

А еще он точно научился читать мысли! Это однозначно! А как иначе объяснить его «скромное» последовавшее признание:

— Вообще-то, я и готовка — вещи несовместимые, — заявляет он, с профессиональной точностью разбивая яйца в миску. — Но омлет делаю такой, что даже мой брат-гурман хвалил.

Он решительно работает венчиком, уверенно наполняя динамичным звуком кухню. А вскоре я наблюдаю, как этот грозный и немного замкнутый мужчина, которого на работе все побаиваются, сосредоточенно режет укроп. Нож так и мелькает в его руках. Отмечаю, как тень от прямых ресниц падает на щеку.

— Надеюсь, ты не сбежишь через пять минут? — оборачивается спаситель, перехватывая мой настороженный взор.

— А вам бы хотелось, чтобы я осталась?

Михаил старательно колдует над нашим завтраком, и сумасшедший аромат сливочного масла и зелени плывет ко мне. Крышка мягко накрывает сковородку.

— А если я скажу «да»? — оборачивается Миша, откладывая в сторону лопатку.

— Тогда я могу и не найтись с ответом.

Замолкаю, прикладывая прохладные пальцы к разгоряченной щеке. Черепанов медленно приближается.

— Мне даже нравится, когда ты так смущаешься. Это просто поразительно, но мне многое в тебе нравится.

Руки мои под столом сцепляются в замок. Михаил смотрит выжидающе.

— И что же вы теперь намерены делать с этим открытием? — уточняю я.

— Использовать.

Секунды растягивают бег, когда я пропадаю в этих шоколадных пронзительных глазах. В мужчине сочетается несочетаемое: он мягкий и требовательный, жесткий и сострадающий. Даже готовить, по его словам, не умеет, но от его омлета у меня сейчас сведет желудок и я подавлюсь слюной.

— Даже боюсь предположить, как именно… — смущаюсь я.

— Я находчивый, что-нибудь придумаю.

Его взгляд опускается на мои губы. Как игнорировать это странное чувство? Меня словно гравитацией к мужчине прибивает. И вроде мне бы встать и уйти, а я не хочу.

— Ладно, — поднимаюсь я, силясь разрядить обстановку, потому как нас затягивает неосязаемая мгла, а что там в ней кроется — сказать сложно, но обоюдное притяжение срабатывает безотказно. — Попробую вас опередить. А то вы человек экстравагантный, даже и пробовать не буду пробраться сквозь дебри вашей фантазии.

Позволяю себе вновь хозяйничать у него в кухне: раскладываю для завтрака приборы, нахожу хлеб. Мы работаем слаженно, как уже привыкли.

— Остался последний штрих, — наконец-то заявляет мой спаситель и кивает на стул.

Он ставит передо мной тарелку с омлетом, хлебом, сыром и усаживается напротив. Его улыбка чуть шире теперь, а по глазам заметно, что происходящий абсурд даже немного забавляет его.

— А давай сегодня наложим мораторий на драмы? — предлагает Михаил, хитро прищуриваясь, и тянется к ломтику ржаного хлеба. — Все плохое замирает до завтрашнего утра. Выходные все-таки, и хочется немого отдохнуть и отвлечься от будничной суеты. Договорились?

— Звучит как завуалированное предложение остаться у вас до завтра, — криво усмехаюсь я, рассчитывая, что он подхватит мою шутку, но он лишь вызывающе дергает бровью.

Какое-то время мы обмениваемся осторожными, изучающими друг друга взглядами, а потом Михаил ловко, почти играючи, проворачивает вот что:

— Так оно и не завуалированное, Лайма.

Он откусывает смачный кусок и энергично работает челюстями, не сводя с меня горящего взгляда, в котором можно запросто утонуть. При этом умудряется еще и улыбнуться уголком губ. Бросает мне вызов.

— Я подумаю, — уклоняюсь от прямого ответа, надеясь, что энтузиазм не лишком прорывается в голос. — Смотря как себя вести будете.

— Ешь давай, — смеется он. — Как в прошлый раз уже не выпущу. Слишком больно ударила меня тогда.

— Ну не надо… — вновь смущаюсь.

— В прошлый раз твое коварство не достигло цели, так сегодня ты решила меня добить физически. Признавайся, я угадал?

— Нет. Я просто струсила в прошлый раз. И мне было неловко.

— А убежала зато жуть как ловко! Ладно, налетай, а то все остынет. Второй такой подвиг я даже ради тебя не совершу.

— А вы не такой уж и рыцарь. Я запомнила. М! — точно, вот чего мне не хватает! — Михаил, можно еще кофе?

— Кстати, кофе сама наливаешь, — он тянется ко второму куску хлеба. — В этом плане у меня самообслуживание.

— Ничего, справлюсь.

Решительно поднимаюсь, достаю кружку с полки. Посуды здесь точно стало больше, чем было на Новый год.

— Ну а раз справишься, — ехидно замечает Черепанов, — заодно и мне налей.

Челюсть моя могла бы ой как громко врезаться в пол, но я же леди — держусь из последних сил.

— Я, кажется, понимаю, как вам удалось масштабировать фирму, — отмечаю лукаво.

— Мне бы еще понять, как я ее так играючи профукал.

Вскоре две чашки кофе готовы, Михаил смотрит на меня с благодарностью.

— Мы дома сегодня будем? Или есть желание съездить куда-то? — уточняет он в ожидании.

Так странно звучит его вопрос. Как будто мужчина привык постоянно согласовывать с кем-то свои планы, но теперь в этом нет необходимости, а привычка осталась. Ему нужно все знать заранее, разложить по полочкам, при этом обсудить. Почему-то раньше это не казалось столь явным.

— А что вы можете предложить?

— А что у нас там по классике? Кино, прогулки, ужин.

— То есть, вы меня зовете на свидание?

— Наверное, в нашем случае это звучит гротескно, но… да. Что-то вроде того. А что ты делаешь? — недоумевает он, когда я, покончив с завтраком, капаю на губку средство для мытья посуды и придвигаюсь ближе к раковине.

— Посуду хочу сполоснуть.

Пожимаю плечами. Разве не видно?

— В посудомойку закинь, потом разберемся!

— А разве не вы говорили: не оставлять на завтра то, что можно сделать сегодня?

— Это не я сказал, — Михаил обжигает меня кофейным взглядом, наполненным золотистыми искорками веселья. — Это Бенджамин Франклин так сказал. А потом еще и Марк Твен подхватил: «Не откладывай на завтра то, что можешь отложить на послезавтра».

Мы оба смеемся, но посуду я домываю и гляжу в окно: день сегодня солнечный, морозный, на катке, наверное, волшебно!

Резко оборачиваюсь.

— Придумала!!! — сама собой восхищаюсь! Ну конечно!

— Вот этого я и боялся… — бурчит кое-кто себе под нос, потирая затылок.

— Что-что? — я невинно округляю глаза.

— Кхм-кхм, я в предвкушении, говорю.

Он принимает у меня последнюю тарелку и ставит ее в сушку. Вытирает руки. Смотрит на меня, словно ожидает рабочее задание.

— А поехали на коньках покатаемся?!

На лице его мгновенно сменяют друг друга сразу несколько эмоций: легкое недоумение, молниеносный внутренний анализ, «беспристрастная» оценка и, наконец, безмолвные выводы.

— Коньки, — повторяет он с осторожностью, слово может порезаться об это слово.

— Да. Времени у нас вагон, а погода отличная!

— А ты уверена, — Михаил Черепанов, который на совещаниях раскладывает сложнейшие системы по полочкам одной интонацией, совершенно неожиданно теряется, — что это оптимальное использование времени?

— Оптимальное для чего? Для веселья — самое то, — парирую я. — Вы же сами хотели «немого отдохнуть и отвлечься от будничной суеты». Или вы кататься не умеете? Так я научу! Это не страшно!

— Это кто?! Это я не умею?! Я просто не обладаю соответствующим навыком. С детства. Вот и все.

Таким тоном обычно объявляют о сокращении бюджета.

— Не бойтесь!

— Считаешь, меня можно испугать какой-то там обувью?! Пусть даже и с острыми лезвиями…

— Я всегда буду рядом и поддержу! — уверяю его.

Но Михаил лишь иронизирует:

— Ага! Так я и поверил! — глядит на меня скептично. — Все вы женщины сначала так говорите! А как чуть что, так в кусты!

— А кто виноват, что вы сами таких женщин выбираете? И не надо мне приписывать чужие достижения, — молю я, закатывая глаза. — Я вас научу и буду вашим личным тренером на льду! Обещаю даже не смеяться!

— Вот спасибо! Прямо обрадовала!

— Ну если только… чуть-чуть.

Отмеряю пальцами два сантиметра.

— Ладно-ладно. Ты и мертвого уговоришь.

Убегаю в коридор:

— Я уже обуваюсь!!!

Через полчаса мы на катке. Коньки взяли на прокат, Михаил правда бурчал долго, что на его спартанский сорок шестой мы коньки ни в жизнь не подберем, но мы преодолели и это препятствие.

Я скольжу медленно, делая круги и раскатываясь с непривычки, Миша же стоит у бортика, как монумент собственной неуверенности, и взирает на лед с видом сапера, изучающего минное поле. Он выглядит очень… грозно!

— Ну что? Поехали? — подъезжаю к нему поближе и протягиваю ладонь.

— Какой поехали?! — негодует он. — Я вертикальное положение зафиксировал? Значит, уже, считай, покатался!

— Ой, смешной же вы. И очень строгий, — роняю я, не в силах скрыть улыбку.

Он движется не скользя, а вбивая лезвия в лед с каждым шагом. Его поза — спина прямая, плечи напряжены, руки чуть расставлены для баланса — поза человека, ожидающего неминуемого падения.

— Расслабьте колени! — командую я.

— Я уже максимально расслаблен! — парирует он сквозь стиснутые зубы, продолжая свою странную, деревянную походку. — И между прочим, вечером я потребую компенсацию за свое сокрушительное фиаско и это издевательство! — резко дергается Миша, слегка покачивается, и законы физики одерживают над ним верх. Мужчина неграциозно и с солидным глухим стуком плюхается на лед. Тут же перекатываясь назад, он садится, ошеломленный, раскидывая ноги в разные стороны. А ноги у него длинные…

Я присаживаюсь к нему на корточки, стараясь не смеяться, даже губу закусываю.

— Цел?

Попадаю под немой укор.

— Я недооценил коэффициент трения, — произносит Миша серьезно, словно катание — это целая наука, которую предварительно нужно изучить, и только потом распределять вес тела строго по формулам!

После этого заявления я уже не могу сдержаться. Звонкий смех вырывается наружу, и — о чудо! — губы Миши тоже дрогнули. Сначала нерешительно, потом он хмыкает, а потом и сам начинает хохотать.

— Да уж, моя привычная компетентность на льду ничего не значит вообще.

Он позволяет мне помочь ему встать. Моя рука в его, он держит крепко, а когда вновь стоит на ногах, пусть и нетвердо, притягивает меня к себе.

— Ладно. Так и быть, продолжаем обучение. Но следующие падения заносятся в отчет как внештатная ситуация.

Через час он уже может более-менее устойчиво скользить рядом, держась за меня. Его хват твердый и теплый даже через перчатки.

— Неплохо для первого раза, — хвалю я начальника, когда мы откатываем последний медленный круг. В самом деле! Очень-таки прилично!

— Спасибо высококвалифицированному тренеру, — отзывается он с сарказмом. В голосе его мелькает легкая непривычная усталость и что-то вроде удовлетворения.

— А теперь представьте, что мы не на льду, — подначиваю я. — А на балу. И это вальс.

— Ты решила сегодня максимально проверить меня на прочность?

Он улыбается в ответ, и в этот момент с раскрасневшимся от мороза лицом и сосредоточенными глазами, он кажется не начальником и не каким-то там страшным «Черепом». Он просто мужчина, с которым совсем недавно мы провели вместе яркую ночь. Он готов выглядеть на льду коровой и падать, как дуб, и в этом так много мужества и притяжения...

Вскоре уже едем обратно, отогреваясь в машине. Ноги ноют с непривычки, щеки горят.

— Знаете, — с хитринкой гляжу на героя дня. — Сегодня вы были впечатляюще некомпетентным. В хорошем смысле этого слова.

Он бросает на меня быстрый взгляд.

— Надеюсь, это комплимент?

— Лучший из возможных!

— Ну наконец-то. Дождался!