Богров нанес премьеру тяжелейшее ранение. Пули браунинга имели перекрещивающиеся надрезы и действовали как разрывные. Первой пулей оказались пробиты грудная клетка, плевра, грудобрюшная преграда и печень, вторая раздробила кисть левой руки (потом рикошетом ранила музыканта в оркестровой яме). Особенно усугубило ситуацию то, что частицы от раздробленного пулей ордена Святого Владимира пронизали печень, что лишало раненого шансов на спасение, хотя врачи и делали все возможное.

Раненого на карете «скорой помощи» привезли из театра в частную хирургическую лечебницу доктора Маковского на Малой Владимирской, 33. До приезда «скорой» к выходу из театра Столыпина несли то ли 6, то ли 8 человек — совершенно обессилевший, с обильным кровотечением, он стал настолько тяжел, что в вестибюле его на несколько мгновений опустили на пол.

Выбор больницы вызывает некоторые вопросы и подозрения. Особенно, учитывая, что так и не было выяснено — кто отдал указание везти Столыпина именно на Малую Владимирскую. Да, в клинике Маковского имелось новейшее оборудование, высокопрофессиональный персонал, и она находилась недалеко от театра. Но еще ближе была университетская клиника, ничем не уступавшая ни в оборудовании, ни в квалификации медицинского персонала. А каждое лишнее мгновение перевозки по брусчатой мостовой было крайне опасно для тяжело раненного и значительно увеличивало шансы на летальный исход.

Столыпин долго боролся за жизнь. Но даже находясь в тяжелом состоянии, он думал не о себе. Утром 2 сентября премьер передал вступившему во временное исполнение должности главы правительства Коковцову ключи от своего портфеля с важнейшими документами и попросил разобрать в нем бумаги, доложив царю наиболее важные. Он также высказал желание переговорить наедине с Курловым, но когда последний прибыл в лечебницу, то состояние Столыпина настолько ухудшилось, что врачи сочли невозможным допустить шефа жандармов к пациенту.

На следующий день в Михайловском соборе прошел молебен об исцелении Столыпина, на который собрались все находившиеся в Киеве высшие должностные лица империи. Не было только царя и его свитских, что произвело на присутствующих тяжелое впечатление и стало причиной многочисленных разговоров.

Не менее показательно, что ранение Столыпина не внесло никаких изменений в программу торжеств. На следующий день Николай II принимал парад войск под Киевом, а потом отправился в Овруч. В Киев царь вернулся 3 сентября и уже на следующий день отправился пароходом в Чернигов, где находился до 6 сентября. Не остался император и на похороны благословившего его перед смертью премьера.

Характерна запись в дневнике Николая II за 10 сентября 1911 г., ярко свидетельствующая о равнодушии к смерти главы правительства: «6 сент. в 9 час. утра вернулся в Киев. Тут на пристани узнал от Коковцова о кончине Столыпина. Поехал прямо туда, при мне была отслужена панихида… В 11 час. мы вместе, т. е. Аликс, дети и я, уехали из Киева с трогательными проводами и порядком на улицах до конца. В вагоне для меня был полный отдых. Приехали сюда (в Севастополь. — Авт.) 7 сент. к дневному чаю. Стоял дивный теплый день. Радость огромная попасть снова на яхту… Тут я отдыхаю хорошо и сплю много, потому что в Киеве сна не хватало: поздно ложился и рано вставал. Аликс, конечно, тоже устала: она в Киеве много сделала в первый день и кое-кого там видела в другие дни, хотя никуда не выезжала, кроме, конечно, освящения памятника».

Кто знает — не вспомнил ли свергнутый самодержец, спускаясь в страшную ночь на 17 июля 1918 года в подвал Ипатьевского дома, о людях, которые были им равнодушно «сданы» придворной клике — премьер-министрах Витте и Столыпине, министре внутренних дел Дурново, военном министре Редигере. Все они обладали сильной волей, имели глубоко продуманную программу действий, доказали высокую результативность своей работы. Но именно их высокая эффективность как высших государственных деятелей и самостоятельность вызывали опасение у слабовольного, но упрямого царя и озабоченного только собственными эгоистическими интересами его ближайшего окружения. Постепенно все ключевые должности в аппарате государственного управления заняли серенькие боязливые личности, основным отличительным признаком которых было полное отсутствие собственного мнения и инициативы, а также беспрекословное исполнение любых указаний свыше.

Исчерпывающую характеристику высшим должностным лицам империи, с которыми она встретила роковой 1917 год, дал последний председатель Государственного совета Иван Григорьевич Щегловитов: «Паралитики власти слабо, нерешительно, как-то нехотя, борются с эпилептиками революции».

Можно не сомневаться, что, находись во главе правительства Витте или Столыпин, то они сделали бы все возможное и невозможное, чтобы страна не была втянута в гибельную для нее мировую бойню, положившую конец существованию монархии. Не вызывает сомнения, что Столыпин или Дурново никогда бы не допустили развала и деградации МВД и, в первую очередь, политической полиции, что чрезвычайно облегчило либеральной оппозиции захват власти. А пользовавшийся огромным авторитетом в войсках генерал от инфантерии Редигер никогда бы не допустил солдатского бунта в столице и предательского капитулянтства высшего военного командования.

Именно нерачительное использование людей, подозрение к воле, уму и независимости стали одной из главных причин краха государства и начала революционной смуты. Уход каждого из преданных слуг царя незримо, но неотвратимо приближал его к ступеням в подвал Ипатьевского дома.

Но до этого было еще несколько лет, хотя умирающий премьер не мог не думать, что будет с Российской империей после него. Состояние Столыпина постоянно ухудшалось. С утра 4 сентября он стал часто терять сознание, бредить, стонать, а днем окончательно впал в забытье. Умирал премьер за царя мучительно: громко стонал, появилась страшная икота, которая была слышна даже на лестнице. 5 сентября в 9 часов 53 минуты пополудни Столыпина не стало.

Брат премьера следующим образом описал завершение земного пути великого государственника-реформатора: «Покойный за исключением первого дня все время чувствовал, что умирает. „Смерть незаметно подкрадывается ко мне“, — говорил он. Он не верил никаким уверениям врачей. Они успокаивали его, говорили, что недели через две он встанет, а он отвечал им: „Когда вы избавите меня от страданий?“ Врачи пробовали возражать, но он решительно заявлял им: „Нет, я чувствую, что умираю“. Самообладание он сохранял удивительное. Только во сне прорывались стоны, все же остальное время он молчал, терпеливо перенося муки. Ни жалоб, ни стенаний никто не слышал от него. Когда началось умирание, чтобы затемнить страдание, ему давали морфий. Но сознание было и не уничтожалось. Между тем дозы морфия были большие. Среди мук он бредил. У него в мозгу запечатлевалась какая-то бумага, которую надо было подписать, которую подписывать ему не хотелось, но подписывать заставлял долг или какие-то соображения. Он говорил: „Неужели надо подписать?.. Ну, хорошо, подпишу…“ Потом он сказал: `Перо…` Ему подали ручку без пера. Он сказал: „Кто же дает ручку без пера…“ Тогда ему дали перо и он подписал на стене свою фамилию. Перед смертью он сказал вдруг: „Зажгите все огни… Света… Света… Поднимите меня выше… выше“, — и замолк».

Погребение состоялось 9 сентября. Похоронили председателя Совета министров согласно оставленному им завещанию — там, где он встретил смерть. Место было выбрано символично. Рядом с могилами выданных на расправу царем Петром Великим и казненных, предавших свой народ, клятвопреступника Мазепы, полковников Искры и Кочубея у Трапезной церкви Киево-Печерской лавры, в которой и проходила заупокойная литургия.

Во время хрущевской антирелигиозной кампании надгробие Столыпина было снято (но у кого-то, даже в те времена, хватило смелости не уничтожить могильную плиту и крест, а спрятать на первом ярусе Большой лаврской колокольни под кучей хлама), а место могилы заасфальтировано. Восстановили его только в 1989 году.

Что касается задержанного террориста, то первые сведения о мотивах своих действий и всей истории отношений с охранным отделением он дал немедленно после задержания — на допросе, проведенном в театре подполковником Ивановым по поручению Чаплинского (на допросе также присутствовали товарищ прокурора судебной палаты Царюк и прокурор Брандорф): «Решив еще задолго до наступления августовских торжеств совершить покушение на жизнь министра внутренних дел Столыпина, я искал способ осуществить это намерение. Так как я не имел возможности встретиться с министром, я решил обратиться к начальнику охранного отделения H. Н. Кулябко, которому я рассказал, что ко мне обращался некий молодой человек, который готовится совершить покушение на одного из министров, и что этот молодой человек проживает у меня на квартире. Кулябко, будучи очень взволнован сообщенными сведениями, поставил наблюдение за моей квартирой для установления личности этого молодого человека…

Конечно, Кулябко вполне искренне считал мои слова истинными. Вследствие этого Кулябко дал мне билет в Купеческое собрание и затем в театр… Еще раз повторяю, что полковник Кулябко не знал о цели моих посещений…

Во время первого антракта я не сходил с места. Во время второго я прошел в коридор, где Кулябко сказал мне, что он сильно беспокоится насчет моего квартиранта, и предложил ехать немедленно домой. Я выразил согласие, но повернул в другую сторону и прошел в проход, в котором стоял Столыпин. Подойдя к нему на расстояние 2–3 шагов, я вынул револьвер „браунинг“ и произвел два выстрела. После этого повернулся и пошел к выходу, но был задержан…

Все рассказанное мною Кулябко было вымышлено. Никто у меня не останавливался. В первое свидание я рассказал в самом неопределенном виде, что ко мне на дачу, где я жил в течение двух недель, приезжал молодой человек по кличке „Николай Яковлевич“, с которым я будто бы познакомился в С.-Пб. Человек этот расспрашивал меня об условиях, в которых будут протекать киевские торжества и, видимо, интересовался условиями, при которых мог бы иметь место террористический акт. Кулябко спросил у меня приметы этого человека, а также просил сообщить, если будет что-нибудь новое. Между прочим, он указал на пачку билетов, которые лежали у него на столе, и спросил: „А билет на торжества у Вас есть?“ Я ответил, что билет мне не надобен, ибо я боюсь афишироваться. При этом разговоре присутствовали Спиридович и Веригин.

Только при следующем разговоре по телефону я попросил билет в Купеческое. Билет мне был дан. После Купеческого я вечером, часов в 11, зашел в охранное отделение; Кулябко уже спал, я написал ему сообщение, что „Николай Яковлевич“ приехал ко мне, ночует у меня и завтра намерен встретиться с неизвестной девицей „Ниной Александровной“, у которой есть бомба. Все это опять-таки было ложно. Кулябко поставил к моему дому наблюдение для того, чтобы заметить выход „Николая Яковл.“ и встречу его с „Ниной Александровной“. Во время свидания в Европейской гостинице я напирал на необходимость выделить меня из компании бомбистов и с этой целью просил создать предлог в виде ухода моего в театр. В то же время посещение мною театра давало бы возможность предупредить покушение тем, что я не дал бы нужного заговорщикам сигнала.

Ни к какой партии я не принадлежу. Имел года три тому назад связи с анархистами, но связи эти безвозвратно порвал…

Покушение на жизнь Столыпина произведено мною потому, что я считаю его главным виновником наступившей в России реакции, т. е. отступления от установившегося в 1905 году порядка: роспуск Госуд. думы, изменение избирательного закона, притеснение печати, инородцев, игнорирование мнений Гос. думы и вообще целый ряд мер, подрывающих интересы народа. С середины 1907 года я стал давать сведения охранному отделению относительно группы анархистов, с которой имел связи. В охранном отделении состоял до октября 1910 года, но последние месяцы никаких сведений не давал… В охранном отделении я шел под фамилией „Аленский“ и сообщал сведения о всех вышеприведенных лицах, о сходках, о проектах экспроприаций и террористических актов, которые и расстраивались Кулябко… Никакого определенного плана у меня выработано не было, я только решил использовать всякий случай, который может меня привести на близкое от министра расстояние, именно сегодня, ибо это был последний момент, в который я мог рассчитывать на содействие Кулябко, так как мой обман немедленно должен был обнаружиться.

Настоящее показание написано мною собственноручно».

Сразу же обращает на себя внимание следующее. Богров только что закончил напряженнейшую и опаснейшую игру. Игру даже не с Киевским охранным отделением, а со всей системой политического сыска империи, тяжело ранил главу правительства, едва сам не был убит, и после этого он предельно спокоен. «Аленский» не только не отказывается давать показания, но и пишет их собственноручно (причем в оригинале документа ясно видно, что писал нормальным, отнюдь не нервным, почерком, без помарок и зачеркиваний). О совершенно спокойном состоянии задержанного свидетельствует и содержание показаний, имеющее множество опущенных нами деталей о разных периодах его жизни.

Нельзя не обратить внимание и на следующие моменты. Богров утверждает, что решил совершить покушение задолго до торжеств, но как с этим согласуется его явно наскоро созданная ложь о террористах? Умственной ограниченностью «Аленский» не страдал, имел огромный опыт работы на охранку, но почему-то придумывает нелепую историю, которую не составляло ни малейшего труда разоблачить при несложной проверке. Причем в изложении Богрова еще более очевидно, насколько бредовыми доводами он оперировал. Чего только стоит его рассказ Кулябко о том, что его присутствие в театре лишит заговорщиков «необходимого сигнала».

Логичными представляются два объяснения данному про- тиворечию. Богров (или те, кто манипулировал им) действовал в условиях временного цейтнота или был абсолютно уверен, что надлежащим образом его сведения проверять никто не будет.

Нельзя также не заметить, что Богров явно пытается смягчить вину Кулябко, постоянно подчеркивая, что тот «искренне» заблуждался и не знал о подлинных целях своего осведомителя.

Что касается утверждения Богрова о «последнем моменте» для убийства Столыпина, то это, безусловно, правильно, но непонятно, почему он тянул до последнего, имея ранее два абсолютно верных шанса для совершения покушения.

Крайне неубедительны и выдвинутые Богровым мотивы покушения на Столыпина. Выдавший немало революционеров, часть из которых отправились на каторгу, платный агент охранки из инициативников вдруг озаботился «реакционностью» курса Столыпина.

Однако наиболее обращают на себя внимание слова о том, что Кулябко первый (в присутствии Спиридовича и Веригина!) заговорил о билетах для «Аленского» в места присутствия императора и премьера.

Немедленно после допроса Богров в сопровождении усиленной охраны был увезен в крепость «Косой капонир», где традиционно содержались особо опасные государственные преступники. Условия заключения были хотя и строгими, но избиениям и, тем более, пыткам он не подвергался. Единственная жалоба Богрова, прозвучавшая уже после оглашения приговора, «отвратительная еда».

В «Косом капонире» и проходили все допросы. Однако, по непонятным причинам, следующий после задержания прошел только 4 сентября. Провел его опять Иванов, который, как свидетельствуют все его действия, явно пытался добиться правды. Процитируем часть полученных показаний (остальное касается свидетельств Богрова о непричастности к покушению ряда его знакомых): «Относительно причин, побудивших Кулябко выдать мне билет, показываю следующее: я сообщил Кулябко, что ночевавший у меня „Николай Яковлевич“ собирается часов в 9 вечера выйти для встречи с „Ниной Александровной“ куда-то в окрестности Владимирского собора, и просил инструкций, как мне поступить в случае, если кто-либо из этой компании даст мне какое-н[и]б[удь] поручение. Кулябко категорически воспретил исполнять какое бы то ни было поручение. Тогда я заявил, что при таких условиях я должен быть изолированным от компании бомбистов, иначе возбужу подозрение их, и что лучше всего для этой цели выдать мне билет в театр, ибо, показав этот билет „Николаю Яковлевичу“ и другим, я смогу принять на себя исполнение роли наблюдателя за Столыпиным и неправильно данным сигналом испортить их предприятие… Я прилагал все усилия к тому, чтобы достать билет в театр на 1-е сентября именно потому, что полагал, что более мне не представится удобного случая для встречи со Столыпиным, ибо мой обман должен был быть выяснен в самом непродолжительном времени охранным отделением. План покушения мною разработан не был. Я был уверен, что, находясь в театре, смогу улучить момент для того, чтобы приблизиться к министру. При разговоре 1-го сентября я просил Кулябко дать мне место поближе к креслу Столыпина, но он и Веригин ответили мне, что в первых рядах будут сидеть только генералы и потому мне сидеть там неудобно. Вообще Кулябко обращал внимание на то обстоятельство, что я очень взволнован, но приписывал это волнение тому, что я неожиданно попал в центр заговора; вместе с тем, он мог бы обратить внимание на то, что держал я себя весьма не конспиративно, приходил днем в охранное отделение, телефонировал туда из своей квартиры, посылал туда посыльного и т. п., ходил в Европейскую гостиницу и, наконец, решался открыто посещать такие места, как Купеческое и театр, куда, как лицо неблагонадежное, билетов получить не мог бы. Билет в Купеческое был мною получен от Кулябко без всякой особенной мотивировки».

Как видим, о своих действиях Богров ничего нового не сказал, но чрезвычайно важно его уточнение, что он просил дать ему место рядом со Столыпиным (!), и это не возбудило подозрения Кулябко (как мы помним, последний говорил на допросе практически то же самое) и Веригина. И, показательно, что «Аленский» не удержал своего удивления странной доверчивостью охранников (не «видевших» его «неконспиративности») и тем, что билет был получен «без всякой особенной мотивировки». Что касается «неконспиративности» самого Богрова, то она объяснима в случае, если он готовился к смерти. Тогда информация о его сотрудничестве с охранным отделением и так вскоре стала бы всем известна.

Следующий раз Богров допрашивается опять со значительным перерывом, только 6 сентября. На этот раз следователем по особо важным делам округа Киевского окружного суда Василием Ивановичем Фененко, в показаниях которому подтвердил, что никакого наблюдения за ним в театре не было: «Когда я был в театре, у меня возникала мысль, что Кулябко учредил за мной наблюдение, но я убедился, что такого наблюдения не имеется».

Но наиболее интересно другое. Он вдруг отказывается от прежней мотивировки совершения акта террора! Как Богров собственноручно написал: «Я отказываюсь объяснить причины, побудившие меня после службы в охранном отделении совершить убийство Столыпина».

И это после заявлений, что стрелял в премьера как «главного реакционера»! Можно только предположить, что изменение показаний было вызвано неким внешним воздействием на Богрова (осталось неизвестным, приходил ли кто-нибудь к нему, кроме Иванова и Фененко).

Это был последний допрос Богрова до суда.

Одновременно следствием допрашивались Кулябко, Веригин и Спиридович. Суть показаний Кулябко, кроме подтверждений уже сказанного Богровым, сводится к следующему оправданию: «Богров всегда пользовался полным моим доверием, каковое заслужил всегда правдивыми и подтверждавшимися фактически сведениями, почему мне ни одной минуты не приходила в голову мысль не только [о] возможности каких-либо активных с его стороны выступлений, но и [о] сообщении ложных сведений подобно вышеизложенному».

Не вызывает сомнения, что начальник охранного отделения уже получил указания говорить о неосведомленности Курлова, Веригина и Спиридовича о нахождении «Аленского» в театре, хотя, как мы знаем, решение о выдаче ему билетов было согласованным. Нетрудно понять, почему он так делал. Курлов оставался на занимаемой должности, и при наличии у него высоких покровителей далеко нельзя было быть уверенным, что дело закончится отставкой. А у Курлова, Веригина и Спиридовича, при сохранении ими своих постов, были все возможности защитить Кулябко.

Что касается показаний Спиридовича и Веригина (Курлов вообще не допрашивался!), то они ожидаемо говорили о своей неосведомленности относительно действий Кулябко (Спиридович — полностью, Веригин — в силу сложившихся обстоятельств, несколько менее) и категорически утверждали, что ничего не знали о нахождении Богрова в театре.

После предельно ускоренного следствия, которое само по себе мало что прояснило, 9 сентября состоялось заседание Киевского военно-окружного суда. Создается впечатление, что кто-то наверху хотел как можно быстрее избавиться от Богрова. Никакой необходимости в немедленном суде не было, и семья Столыпина настойчиво просила его отложить, пока следствием не будут выяснены все обстоятельства убийства.

Вызывает недоумение также сам факт предания Богрова именно военно-окружному, а не обычному суду. Как правило, в отношении гражданских лиц подобная практика применялась только в местностях, где было объявлено военное положение, что к Киеву никоим образом не относилось. Видно, дело в том, что военный суд (скажем корректнее — конкретный военный суд) был значительно более управляем. Можно было быть уверенным: при наличии соответствующего указания он не станет выяснять то, что выяснять не следовало, и быстро вынесет вполне очевидный для убийцы премьера смертный приговор. Во всяком случае, неожиданностей, неизбежных в гражданском суде, опасаться в данном случае не приходилось.

Если сравнить поведение властей с обычной практикой в отношении террористов, совершивших убийства высших должностных лиц империи, то разница просто бросается в глаза.

Убийца министра народного просвещения Николая Павловича Боголепова Петр Карпович судился Петербургским окружным судом и был приговорен не к смертной казни, а к лишению всех прав состояния и ссылке на каторжные работы на 20 лет.

Балмашева, приговоренного к повешению убийцу министра внутренних дел Сипягина, товарищ министра внутренних дел Дурново и директор Департамента полиции Зволянский настойчиво уговаривали подать прошение о помиловании и гарантировали его удовлетворение (из политических соображений было решено продемонстрировать «царскую милость»). И не вина Дурново и Зволянского, что Балмашев оказался предельно фанатично настроен и предпочел символично отдать жизнь для «торжества грядущей революции».

Убийца фон Плеве (на момент своей смерти, фигуры в имперской иерархии не менее значимой и влиятельной, чем Столыпин в 1911 году) Созонов после долгого следствия был приговорен Петербургской судебной палатой к бессрочной каторге.

Каляева, убившего московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича (фактически второго человека в государстве), предали суду только после двух месяцев следствия, а казни он ждал еще более месяца.

Военно-окружной суд выполнил поставленное задание. Благодаря ему удалось как и быстро избавиться от Богрова, так и получить удобную официальную версию, снимавшую большую часть вины с руководителей охраны киевских торжеств.

Но на суде обвиняемый дает принципиально иное объяснение своих действий, чем ранее! По его словам, «15 августа явился ко мне один анархист, заявил мне, что меня окончательно признали провокатором, и грозил об этом напечатать и объявить во всеобщее сведение. Это меня страшно обескуражило, так как у меня много друзей, мнением коих я дорожил. Мне представили такие улики, которых я не мог опровергнуть, а затем предложили, если я хочу избежать опубликования моих поступков, совершить террористический акт. Сначала мне предложили убить Кулябку, потом Государя и, наконец, Столыпина, указав конечный срок для выполнения этого акта — 5 сентября. Можете ли Вы себе представить мое безвыходное положение. Можете ли Вы себе представить беседу двух лиц, из коих один выслушивает, а другой диктует условия, из коих один агент-провокатор, а другой революционер, а, впрочем, может быть, тоже провокатор. Словом, я должен был принять условия. Долго я колебался, а 27 августа решился, наконец, убить Кулябку и пошел с этой целью к нему. Он встретил меня очень радушно, и потому я не решился убить его. Он мне предложил билеты в Купеческий сад и другие места (важнейшее признание! — Авт.). Я отказался, так как билеты мне не были нужны. Кулябко предложил мне подождать, пока придут Веригин и Спиридович (на самом деле Богров пришел тогда, когда Спиридович и Веригин уже были у Кулябко. — Авт.). В их присутствии я рассказал выдуманную мною историю о приезжем анархисте и барышне с бомбой.

Предложение билетов запало мне в голову и натолкнуло на новую мысль убить кого-нибудь из сановников во время царских торжеств.

Я наедине долго об этом думал и, наконец, решил просить билеты, о чем я говорил по телефону с госпожой Кулябко. Кто-то, очевидно, подслушал наш телефонный разговор (в квартире, где никто, кроме Богрова, не жил? — Авт.) и потом по телефону же спрашивал меня, откуда у меня такой способ получать билеты? Это последнее обстоятельство, свидетельствовавшее о возможности оглашения моих сношений с охранным отделением (Богров как будто забыл о собственном „неконспиративном“ поведении. — Авт.), еще более укрепило во мне мысль о необходимости реабилитировать себя во что бы то ни стало. Я был в Купеческом саду с браунингом, но ни на что не решился. Выйдя оттуда, я призадумался. Уже 31 августа. Нужно убить хоть Кулябку. Еду к нему. Чиновник предложил мне написать на бумаге, что мне нужно, так как Кулябко спит. Я написал ту записку, которая находится при деле, для того, чтобы Кулябко меня принял. И я действительно был принят. Жена Кулябки спала, дежурный ушел, и мы остались с ним наедине. Минута была очень удобная. И если бы Кулябко был в мундире, то я бы его убил (видно, явная психологическая надуманность наличия столь благородных побуждений у профессионального предателя. — Авт.), но он был совсем раздет, на нем было накинуто одеяло, и потому я опять не решился, а снова повторил свою выдумку. Кулябко пригласил меня явиться на другой день в Европейскую гостиницу. Там я видел Кулябку и Веригина и попросил билет в театр, что мне и было обещано. Веригин знал, что я буду в театре, и даже хотел уступить мне свое место в 4-м ряду, но эта мысль была оставлена, так как оказалось, что 4-й ряд предоставлен исключительно генералам. Шел я в театр без определенного плана, и возможно, что из театра я также ушел бы ни с чем, но слова Кулябки „уходите и больше не оставайтесь в театре“ поставили предо мной вопрос: неужели опять ни с чем? И я решился. Остановил свой выбор на Столыпине. Так как он был центром общего внимания (какое всеобщее внимание, когда взоры присутствующих были обращены на царскую ложу, а на Столыпина никто особо не обращал внимания? — Авт.). Когда я шел в проходе, то, [если бы] кто-нибудь догадался спросить меня „что вам угодно?“, я бы ушел, но никто меня не удерживал, и я выстрелил 2 раза. Что я делал, я не сознавал. Впервые у меня прояснилось сознание, когда меня публика стала бить. Когда меня впервые допрашивали, я не хотел говорить правды, я бравировал, так как видел перед собою лишь враждебные лица (а на заседании суда увидел восторженных поклонников? — Авт.). Теперь я говорю правду (какую по счету? — Авт.)».

Новые показания Богрова мы проанализируем позже, а пока закончим рассказ о последних днях жизни террориста.

Приговор суда (утвержденный через сутки командующим войсками Киевского военного округа) гласил: «Выслушав дело, суд признал подсудимого Мордко Гершкова, он же Дмитрий Григорьевич Богров, виновным: 1) в том, что в конце 1906 года вступил членом в преступное сообщество, именующее себя группой анархистов-коммунистов, поставившее целью своей деятельности заведомо для него насильственное ниспровержение установленного Основными законами образа правления Российского государства путем вооруженного восстания народных масс, а также убийство высших представителей правительственной власти… в качестве члена его участвовал в совещаниях этого сообщества при обсуждении вопроса об организации убийства председателя Совета министров статс-секретаря П. А. Столыпина и 2) в том, что во исполнение задач указанного выше сообщества и по состоявшемся предварительном соглашении с членами его лишить жизни председателя Совета министров статс-секретаря П. А. Столыпина по поводу служебной деятельности последнего, как высшего представителя внутренней политики Российского государства — он, Богров, во исполнение состоявшегося соглашения, по поручению участвовавших в нем лиц — вечером 1 сентября сего 1911 года в г. Киеве… подойдя к статс-секретарю Столыпину, стоявшему перед первым рядом кресел спиной к оркестру, умышленно, с целью лишения его жизни, произвел в него… два последовательных выстрела… суд постановил:… подсудимого… как признанного виновным в участии в сообществе, составившемся для насильственного посягательства на изменение в России установленного законами образа правления, и в предумышленном убийстве председателя Совета министров статс-секретаря Столыпина по поводу исполнения им своих служебных обязанностей — лишить всех прав состояния и подвергнуть смертной казни через повешение».

Из приговора суда следует: деятельность Богрова в революционных организациях по поручению охранки, дававшая ему возможность предоставлять политической полиции ценную информацию в качестве секретного сотрудника, признана преступной! Понятно, для чего нужно было суду выдвигать подобное абсурдное обвинение, — чтобы представить убийство Столыпина делом рук революционеров и вывести из-под удара Курлова и остальных охранников.

Отдельного разговора заслуживает то, что суд без малейших доказательств поверил словам Богрова о совершении террористического акта по заданию анархо-коммунистов. Очевидно, что подобное решение было продиктовано суду кем-то очень влиятельным, и влиятельным отнюдь не в масштабах Киевского военного округа.

Но то, что Богров был агентом охранки, суд полностью проигнорировать все-таки не мог и был вынужден вынести особое постановление: «…суд… из показаний допрошенного на суде свидетеля, начальника Киевского охранного отделения полковника Кулябко (описка в документе, Кулябко был подполковником. — Авт.), усмотрел следующее: 1) получив от агента охранного отделения Богрова сведения о предполагаемом покушении на жизнь председателя Совета министров статс-секретаря Столыпина, он, полковник Кулябко, не принял никаких мер к расследованию правдивости этого сообщения и не распорядился задержать лицо, указанное Богровым, прибывшее в г. Киев для совершения этого преступления; 2) допуская Богрова в Купеческий сад и в городской театр во время нахождения там Государя Императора, не учредил за Богровым никакого наблюдения, а также не принял мер к обыску Богрова при входе в указанные места».

Как видим, Кулябко обвинялся лишь в служебных упущениях, причем о роли Курлова, Спиридовича и Веригина вообще не сказано ни слова!

В 3 часа ночи 12 сентября на Лысой горе (издавна известной как место сбора нечистой силы) приговор был приведен в исполнение. Задержка между вынесением приговора и его исполнением объяснялась тем, что в Киеве в это время не было штатного палача и пришлось искать добровольца из числа заключенных Лукьяновской тюрьмы.

Кроме официальных должностных лиц, на казни присутствовали члены киевских черносотенных и правомонархических организаций, высказывавшие ранее опасения, что «Богрова подменят».

Во время казни Богров вел себя совершенно спокойно. Один из офицеров приблизил к его лицу электрический фонарик.

«Лицо как лицо, ничего особенного», — сказал Богров.

Смертнику стали связывать руки, и он обратился к жандарму: «Пожалуйста, покрепче завяжите брюки, а то задержка выйдет».

Когда один из «союзников» сказал что-то про фрак Богрова, то он не преминул последний раз в жизни пошутить: «Пожалуй, в другое время мои коллеги-адвокаты могли бы мне позавидовать, если бы узнали, что уже десятый день я не выхожу из фрака».

Подошел палач, и Богров попросил присутствующих передать привет его родителям.

После того как тело провисело положенные по закону 15 минут, оно было снято и помещено в яму, которую закрыли досками, засыпали, сровняли с землей, и ничто больше не указывало на наличие могилы террориста из охранного отделения.

Интересная деталь: веревка, на которой был повешен убийца Столыпина, была разрезана на части, и некоторые из присутствующих не побрезговали взять себе по куску. Согласно древнему поверью, веревка висельника приносила счастье и долгую жизнь. Однако палачу Богрова она не принесла ни того ни другого… В двадцатые годы он был задержан милицией на Бессарабском рынке (находящемся в паре сотен метров от дома Богрова!) при попытке продать кусок той самой веревки как «талисман счастья». Хотя по архивам и не удалось проследить дальнейшую судьбу арестованного, но вряд ли его жизнь после этого была счастливой и долгой.