Паника, острая и слепая, сжала горло, едва он произнес эти слова. Охота? Снежный бык? Я не знала ничего ни о том, ни о другом! Мои познания в охоте ограничивались просмотром «Национальной географии» и походом в тир на корпоративе. Это был полный провал. Невозможная задача.

Весь последующий день превратился в одну сплошную, напряженную пытку наблюдения. Словно шпионка на враждебной территории, я старалась быть незаметной, но мои глаза впивались в каждую деталь. Воины, которые должны были идти на охоту, не выглядели ликующими. Они были сосредоточены и суровы. Точили копья и топоры с таким усердием, что от стали летели искры. Проверяли тетивы на луках, натягивая их и прислушиваясь к скрипу. Их движения были отточенными, но в глазах читалась привычная, тяжелая готовность к риску.

И потом я заметила другое. То, что они, поглощенные приготовлениями, не видели. Птицы. Стаи мелких пичуг, которые обычно порхали высоко в небе, сегодня метались низко над землей, издавая тревожные, отрывистые крики. Они жались к постройкам, как будто ища укрытия. А в загоне овцы и козы вели себя странно: метались, блеяли, бились об ограду. Они чуяли что-то. Что-то, что не чуяли люди.

И тут в памяти всплыли обрывки документальных фильмов. Диктор с серьезным голосом вещал о том, как животные чувствуют приближение непогоды или природных катаклизмов. Низкий полет птиц — к дождю или шторму. Беспокойство скота — к резкому изменению давления. Это были простые, земные приметы, не имеющие ничего общего с магией.

Мысль оформилась с трудом, рождаясь из страха и отчаяния. Если грядет буря, охота будет не просто неудачной — она будет смертельно опасной. Особенно в горах, на склонах. А они всегда, как сказал Торвин, ходили на северный склон.

Вечер застал меня все в той же позиции — у стены длинного дома, сжавшуюся в комок от холода и нервного истощения. И вот он снова появился. Торвин. Он подошел без лишних слов, его взгляд был тем же испытующим лезвием, что и утром.

— Ну? — было всем его вопросом.

Голос задрожал, предательски выдав весь мой ужас. Но отступать было некуда.

— Завтра... — я сглотнула комок в горле, —...большая белая тень.

Я сделала жест руками, изображая нечто огромное, накрывающее все с неба. Потом указала на охотников, точивших оружие, и провела пальцем по горлу, стараясь изобразить опасность.

— Охота будет... опасна. — Я повторила жест, чтобы не осталось сомнений.

Потом сделала самое рискованное. Указала в сторону северного склона, который был виден за частоколом, и энергично замотала головой, сложив руки крестом в запрещающем жесте.

— Не иди на северный склон.

Торвин слушал, не перебивая. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах, тех самых светлых и холодных, вспыхнула искра чего-то. Не веры. Даже не удивления. Глубокого, непроницаемого недоверия.

Он медленно скрестил руки на груди, и его голос прозвучал тихо, но с убийственной ясностью:

— Мы всегда ходим на северный склон.

Эти слова повисли в воздухе тяжелым, несокрушимым камнем традиции. Он не спорил. Не высмеивал. Он просто констатировал непреложный факт. И этим был вынесен безмолвный приговор. Мое «предсказание» било не в цель, а в многовековой уклад. И проигрывало.

* * *

Тот день тянулся мучительно долго, каждый час ощущался как год. С самого утра, провожая глазами уходящих охотников, сердце сжималось в комок. Их фигуры, удаляющиеся к северному склону, казались такими беззащитными против грозного величия гор. Молилась всем богам, о которых когда-либо слышала, и даже выдумала пару новых. Просила не о спасении своей шкуры, а просто о дожде. О снеге. О любом знаке, который мог бы оправдать мои безумные слова о «большой белой тени». Лишь бы не вернулись с тушей огромного зверя, с улюлюканьем и победными криками, доказывая всем, что я — жалкая обманщица.

Аса, видя мое бледное, напряженное лицо, поручила самую монотонную работу — перебрать и разложить по мешочкам засушенные травы. Пальцы автоматически сортировали душистые стебли, но мысли были далеко. Принюхивалась к воздуху, выходила во двор, вглядывалась в небо. Оно оставалось холодным, ясным и предательски безоблачным. Ни намека на тень, большую или маленькую. Отчаяние накатывало волнами, сменяясь приступами леденящего страха.

Солнце начало клониться к западу, окрашивая снежные вершины в кроваво-красные тона. Надежда таяла с его лучами. Вот-вот они должны были вернуться. С добычей. И тогда мне конец.

И вдруг — сначала далекий, невнятный шум. Потом он нарастал, превращаясь в тревожные крики у главных ворот. Сердце упало куда-то в пятки, замерло. Кинулась к выходу, сжимая в руках пучок сушеной мяты так, что он рассыпался.

Их было видно издалека. Они возвращались. Но не строем победителей, а кучкой, медленно, поддерживая друг друга. Несколько человек явно шли, прихрамывая, опираясь на плечи товарищей. Их лица были мрачными, уставшими, испачканными грязью и... не кровью зверя, а чем-то другим, темным. И самое главное — за их спинами не было туши. Никакой. Охота провалилась.

Но это не было торжеством. Их вид говорил не о простой неудаче, а о чем-то худшем. Об опасности, которая действительно подстерегала их там.

И тогда из группы отделился он. Торвин. Его плащ был в грязи, на лбу — ссадина. Его лицо было темным, как грозовая туча перед бурей, а глаза пылали холодным огнем. Он не смотрел ни на кого, кроме меня. Его взгляд приковал к месту, как копье. Он шел прямо через двор, не замедляя шага, отбрасывая на ходу вопросы и сочувственные взгляды. Его цель была одна.

* * *

Торвин чувствовал тяжесть каждого шага, отдававшуюся болью в теле. Не от ран — от ярости. Ярости на себя, на глупую случайность, на эту проклятую гору. Все шло как обычно. Вышли на северный склон, нашли свежие следы. И тогда небо обрушилось им на головы.

Не снег. Не дождь. Лавина. Небольшая, но коварная, сошедшая чуть выше по склону. Она не накрыла их, но заставила в панике отступать, бросив все снаряжение. Камни и грязная снежная масса перекрыли путь, ранив нескольких его людей. Пришлось возвращаться ни с чем, через южный склон, где их застала внезапная, слепая метель. «Большая белая тень». Так она это назвала. И она была права.

Каждое ее слово оказалось верным. Опасность. Не идти на северный склон. Он проигнорировал предупреждение, слепо уверенный в своем пути, и чуть не погубил своих людей.

Теперь он шел к ней. Не для благодарности. Нет. Его вела ярость от того, что какая-то чужеземка, какое-то непонятное существо, видит то, чего не видит он. Его гордость вождя была задета. Ему нужно было посмотреть ей в глаза. Увидеть, что там — знание? Удача? Или что-то еще, чего он боялся больше всего.

Он остановился перед ней, и казалось, от него исходил пар, как от разгоряченного скакуна. Запахло потом, холодным ветром и гневом.

— Там была лавина. — Его слова были отрывистыми, рублеными, словно выбитыми из камня. — Именно на северном склоне.

Он сделал паузу, его взгляд, тяжелый и пронзительный, впивался в нее, пытаясь прочесть малейшую реакцию. Искал обман, триумф, страх — что угодно.

— Мы не пошли туда из-за твоих слов. — Признание далось ему нелегко, оно прозвучало сдавленно, почти яростно. — Но нас застала снежная буря на южном.

Его голос понизился до опасного шепота, полного недоверия и какого-то почти физиологического неприятия происходящего.

— Ты спасла нас от одной беды и навлекла другую? Или это твоя магия так несовершенна?

Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие. Он не благодарил. Он требовал объяснений. Он пытался загнать необъяснимое в рамки знакомых понятий: либо удача, либо неумелая магия. Но оба варианта его не устраивали, и это бесило его больше всего.

Мысленно металась, пытаясь найти слова, которые не звучали бы как сумасшедший лепет о документальных фильмах и поведении животных. Но никакие слова не приходили на ум. Только паника.

И в этот самый момент, словно по злому умыслу судьбы, к ним подошел старейшина. Тот самый, с больным зубом. Его лицо, еще недавно искаженное болью и подозрением, теперь сияло верой. Светлой, слепой и всепоглощающей.

Он не просто подошел. Он рухнул перед ней на колени, его костлявые пальцы с силой, неожиданной для старого тела, вцепились в ее руку, заставляя вздрогнуть от неожиданности.

— Провидица! — его голос сорвался на ликующий, почти истерический шепот. — Умоляю, коснись меня и изгони боль!

Его глаза, полные слез и надежды, смотрели на нее как на божество. И этот взгляд был в тысячу раз страшнее гнева Торвина.

Торвин наблюдал за старейшиной, павшим ниц перед чужеземкой, и чувствовал, как почва уходит из-под ног. Его собственный гнев, его попытки рационально объяснить происходящее, его попытки сохранить контроль — все это разбивалось о слепую, фанатичную веру в ее силу.

Старик, всегда такой скептичный и властный, теперь лежал у ее ног, умоляя о чуде. И она, эта жалкая, испуганная девчонка, вдруг оказалась в центре бури, которую сама же и вызвала. Она не была ни спасительницей, ни обманщицей в привычном смысле. Она была катализатором. Силой, которая взрывала привычный порядок вещей.

И это пугало его больше, чем любая магия. Потому что против магии можно выставить сталь и волю. А против слепой веры собственного народа он был бессилен. Его власть как вождя трещала по швам, и трещину эту проложила она — своими дрожащими руками и нелепыми «предсказаниями».

Он смотрел на эту сцену, и впервые за долгое время чувствовал себя не лидером, а всего лишь человеком, стоящим на краю пропасти, в которую его толкала непонятная сила.