Дрожь пронзила всё тело, мелкая, неконтролируемая, будто в лихорадке. Я стояла над телом наемника, вернее, над тем, что от него осталось, и не могла пошевелить ни одной мышцей. В носу стоял едкий, сладковатый запах горелого мяса и волос, смешанный с болотной вонью. Моя ладонь, все еще сжатая в кулак, будто онемела, сохраняя форму когтей, впившихся в его руку. Но кожи и плоти под ногтями уже не было — только черный, крошащийся пепел.

Я чувствовала это до сих пор. Не боль, не усталость. Чужую силу. Ту самую, холодную, всепоглощающую пустоту, что рванулась из камня наружу. Она прошла сквозь меня, как ток по проводу, использовала мое тело, мою ярость, мою боль как проводник. И часть этой разрухи осталась во мне. Пустота. Голод.

Медленно, преодолевая оцепенение, я разжала пальцы и подняла руки перед лицом. Они были целы. Не обугленные, не изуродованные. Только испачканы кровью и сажей, дрожащие от напряжения. Как эти руки, способные на такое? Как это тело, знакомое до каждой родинки, могло стать вместилищем чего-то настолько чудовищного?

Подняла взгляд. Двое оставшихся наемников пятились назад, их лица, обычно такие бесстрастные, исказил первобытный ужас. Они смотрели на меня не как на женщину, не как на цель. Они смотрели на меня как на стихийное бедствие. Как на что-то непостижимое и абсолютно враждебное их пониманию мира.

— Ведьма... — хриплый, захлебывающийся шепот донесся от того, что осталось от их главаря. Он был без сознания, но его горло, обугленное и пузырящееся, издало этот звук. Проклятие. Приговор.

Этого было достаточно. Их боевой дух, выкованный из дисциплины и золота, треснул и рассыпался в прах. Они не бросились мстить. Они развернулись и бежали. Бежали, спотыкаясь о кочки, растворяясь в молочной пелене тумана, оставляя своего товарища на произвол судьбы. Охота закончилась. Охотники стали дичью.

И тогда я повернулась к Торвину. Он уже высвободился из остатков сети, его руки были в ожогах от тлеющих веревок. Он стоял на колене, опираясь на топор, и смотрел на меня. И в его глазах... в его глазах не было того ужаса, что был у наемников. Не было отвращения. Был шок. Глубокий, всесокрушающий шок. И тяжелое, медленное понимание, которое ложилось на его плечи новым, невыносимым грузом.

Он медленно поднялся, его взгляд не отрывался от меня. Он видел кровь, сочащуюся из моей раны, видел мою дрожь, мой страх. И он видел то, что я сделала.

— Теперь я знаю, — его голос был тихим, хриплым от напряжения, но слова падали, как камни, — почему маг хочет тебя.

Он сделал шаг ко мне, не как к чудовищу, а как к раненому, испуганному существу, но его глаза были полны этой новой, ужасающей истины.

— Ты не просто ключ, — он выдохнул, и в его голосе прозвучала почти что жалость. — Ты оружие.

Эти слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные. Они были страшнее любого обвинения в колдовстве. Ключ можно спрятать, потерять, сломать. Оружие... оружие существует для одного. И его всегда будут искать, чтобы использовать.

Я посмотрела на свои руки, целые и невредимые, и впервые по-настоящему испугалась не за свою жизнь, а самой себя.

Торвин смотрел на нее, и его мир переворачивался с ног на голову. Он видел ее хрупкость, ее страх, ее человечность. Но он только что видел и другое. Холодную, абсолютную силу, не знающую пощады. Она не колдовала, не шептала заклинания. Она стала проводником. Живым очагом, через который прошла энергия, способная обратить плоть в пепел.

Его собственный страх перед ней был иным. Не страхом быть уничтоженным. А страхом понять, что та, кого он взялся защищать, в чьей слабости он был так уверен, обладает силой, перед которой меркнет все, что он знал. Силой, которая может смести целые армии. Или уничтожить друзей, если выйдет из-под контроля.

Он видел, как она смотрит на свои руки, ищу на них следы порчи, и понимал ее ужас. Она боялась не его, не наемников. Она боялась того, что живет внутри нее. И этот страх делал ее еще более уязвимой и... опасной. Потому что испуганное оружие непредсказуемо.

Его мысли лихорадочно работали. Маг. Его настойчивость. Его готовность стереть с лица земли целый клан. Теперь все обретало новый, жуткий смысл. Он искал не просто артефакт. Он искал живое оружие. И он почти заполучил ее.

Торвин подошел к ней, осторожно, как подходят к дикому, раненому зверю, который может и укусить, и нуждается в помощи.

— Твое плечо, — сказал он глухо, избегая пока что ее взгляда. — Надо перевязать.

Но в его голове уже звучали другие слова, обращенные к самому себе: «Как мне защитить тебя от всего мира... и весь мир — от тебя?»

Тишина, пришедшая на смену хаосу, была густой и тяжёлой, как болотная вода. Воздух всё ещё пах гарью и горелой плотью, смешиваясь с уже знакомым запахом тлена и влаги. Мы остались одни. Словно весь мир, за исключением нас двоих, растворился в этом белёсом тумане, похоронив вместе с собой следы недавней схватки.

Я сидела на склизком валуне, сгребшая в комок, стараясь не шевелиться. Боль в плече была живой и яростной, каждый вздох отзывался в ране острым, пронзительным ножом. Но она была ничто по сравнению с холодной пустотой внутри. С тем, что я натворила. С тем, чем я стала.

Торвин молча копался в мешке Асы, доставая чистые, хоть и грубые, тряпки и небольшую кожаную флягу с чем-то крепко пахнущим. Он не смотрел на меня. Его движения были точными, выверенными, но в них не было привычной уверенности. Была какая-то отстранённость, будто он выполнял обязанность, мыслями находясь где-то очень далеко.

Он подошёл, и я зажмурилась, готовясь к новой боли. Его пальцы, грубые и шершавые, касались кожи с неожиданной осторожностью. Он промыл рану жидкостью из фляги — она жгла как огонь, заставляя меня вскрикнуть и вцепиться в камень под собой, — а затем туго перевязал её, останавливая кровь. Всё это — в гнетущем молчании. Только его тяжёлое дыхание и мои сдавленные всхлипы нарушали тишину болот.

Когда он закончил, он не отошёл. Он остался сидеть на корточках передо мной, его взгляд уставленным в грязь у наших ног. Казалось, он собирался с мыслями, с силами, чтобы произнести что-то очень важное.

— Мы не можем идти на юг, — наконец произнёс он, и его голос был низким, лишённым всяких эмоций. — Он ждёт там тебя. Чтобы использовать.

Он поднял на меня глаза, и в них я увидела не страх, не отвращение, а усталую, выстраданную решимость.

— Мы должны идти туда, откуда никто не ждет, — продолжил он. — Где нас не станут искать. Ни он. Ни свои.

Он медленно выпрямился и повернулся, указывая рукой не на юг, откуда мы пришли, и не на север, к его бывшим землям. Он указал на восток. Туда, где туман сгущался до непроглядной стены, а карта в хижине отшельника была пуста, не тронута ничьей рукой.

— В Великую Пустошь, — произнёс он это слово с какой-то странной торжественностью, словно клятву. — Где нет ни магии, ни людей. Где камни молчат, а ветер выдувает саму память. Где, может быть... его сила не действует.

Его слова повисли в воздухе, полные безысходности и единственной, призрачной надежды. Он предлагал бежать не просто от врага. Он предлагал бежать от всего мира. Отправиться в место, которого нет на картах, о котором ходят лишь пугающие слухи. Место, где, возможно, не будет действовать не только сила мага, но и та странная сила, что жила во мне.

Он смотрел на меня, и в его взгляде я наконец увидела то, чего так боялась — вопрос. Не требование. Не приказ. Просьбу. Согласия. Он предлагал мне выбор. Последний выбор, который у нас оставался.

И в этой тишине, под его тяжёлым взглядом, под аккомпанемент собственного стучащего сердца, я понимала, что другого пути у нас действительно не было.

Он видел её страх. Видел, как она сжимается от боли, как её глаза расширяются при виде того, что она способна творить. Он видел в ней не оружие, а испуганного человека, на которого взвалили неподъёмный, чудовищный груз.

И его собственная боль, боль от предательства, от потери дома, отступала на второй план перед одной простой мыслью: её нужно спасти. Не клан. Не земли. Её. От мага. От самой себя. От всего этого безумного мира, что решил, что она — его разменная монета.

Великая Пустошь была мифом. Краем света. Местом, куда не сунется ни один здравомыслящий человек. Говорили, что там умирала магия. Что там бродили твари древнее эльфов и людей. Что это — конец всего.

Но для него это звучало как спасение. Если магия умирала там, значит, и её связь с камнем могла ослабнуть. Или хотя бы маг не смог бы их там найти. Это был отчаянный шаг в никуда. Последняя ставка проигрывающего игрока.

Он ждал её ответа, затаив дыхание. Боялся, что она сломается. Боялся, что откажется. Боялся, что этот крошечный огонёк надежды, что теплился в его груди, погаснет, оставив лишь пепел. Он был готов нести этот груз за двоих, но он не мог заставить её. Не после всего.

Девять дней.

Девять дней, которые слились в одно бесконечное, монотонное полотно из боли, холода и однообразного, леденящего душу пейзажа. Великая Пустошь оказалась не раскаленными песками, о которых я читала в книгах. Это было нечто иное, куда более страшное в своем безмолвном равнодушии.

Бескрайняя, мертвая тундра. Плоская, как стол, до самого горизонта, где серое небо сливалось с белой землей в сплошную матовую пелену. Здесь не пели птицы, не шумели деревья, не бегали звери. Здесь был только ветер. Он гулял по этой плоской равнине беспрепятственно, выдувая из души все мысли, все надежды, оставляя лишь одно — инстинктивное, животное желание двигаться вперед и не останавливаться. Остановиться — значит замерзнуть. Значит позволить этому ледяному дыханию выдуть из тебя последнее тепло.

Мы шли, укутанные во всё, что у нас было, но холод проникал сквозь любую одежду, впиваясь в кости острыми иглами. Лица обветрились, губы потрескались. Дышать было больно — морозный воздух обжигал легкие. Под ногами хрустел не снег, а какая-то жесткая, ледяная крупа, перемешанная с камнями. Никаких признаков жизни. Никаких следов. Только камень и лед. Вечность, застывшая в одном безрадостном мгновении.

И тишина. Такая оглушительная, что в ушах начинало звенеть. Здесь не просто не было людей. Здесь, казалось, не было даже духов. Место, где сама природа забыла, как быть живой.

Я то и дело запускала руку в карман, касаясь камня. Он был теплым, как всегда, но эта теплота стала другой. Ровной, пассивной, сонной. Такое ощущение, что из него выкачали всю энергию, всю ту дикую, пульсирующую силу, что вырвалась наружу в болотах. Он был просто гладким, теплым грузиком. Магия здесь и правда затухала, как свеча без кислорода. И от этого становилось еще страшнее. Если его сила, моя единственная защита, иссякала здесь, то что оставалось нам? Двум жалким червячкам на бескрайнем, безразличном камне вселенной.

Мы питались скудными припасами из мешка Асы, растягивая их насколько это было возможно. Каждый кусок вяленого мяса, каждую крошку хлеба мы делили пополам. Вода в бурдюке замерзала, и приходилось откалывать лед и греть его за пазухой, чтобы сделать глоток.

На девятый день, казалось, даже время застыло. Мы шли, опустив головы, подставив спины ледяному ветру, уже почти не надеясь ни на что. Я уже начала верить, что мы просто будем идти так вечно, пока не превратимся в два ледяных изваяния, которые ветер занесет снегом.

И вдруг Торвин, шедший впереди, как всегда, замер. Не просто остановился перевести дух, а встал как вкопанный, его спина выпрямилась, а голова резко опустилась, уставившись под ноги.

Я, с трудом преодолевая порыв ветра, подошла к нему, думая, что он нашел какой-то след, хоть какую-то зацепку. Но он не смотрел на снег. Он смотрел на камень.

Не на тот, что у меня в кармане. На другой. Он торчал из-под тонкого слоя нанесенного ветром снега, неестественно ровный, явно обработанный рукой человека. Торвин медленно, почти ритуально, расчистил снег рукой.

Камень был темным, базальтовым. И на его отполированной ветрами поверхности был высечен знак. Четкий, глубокий, выполненный с невероятным мастерством.

Мое сердце пропустило удар. Я узнала этот знак. Он был таким же, как тот, что я видела в книге мага, в его походной лаборатории. Сложное, геометрическое переплетение линий, напоминающее одновременно и кристаллическую решетку, и магический круг. Символ арканита.

Мы не были первыми. Кто-то был здесь. Кто-то, кто знал об арканите. Кто-то, кто прошел этой гибельной дорогой до нас и оставил свой знак. Зачем? Предупреждение? Указатель? Насмешка?

Торвин медленно поднял на меня глаза. Его лицо, обветренное и покрытое инеем, было искажено не усталостью, а глубинным, леденящим душу изумлением. Его губы, потрескавшиеся от холода, с трудом выдохнули хриплый, почти неслышный шепот, который ветер едва не унес в бескрайнюю пустоту:

— Мы не первые здесь.