Мое сердце просто остановилось. Этот взгляд был не просто взглядом начальника, заставшего тебя за личным звонком на работе. Это был взгляд хищника. Взгляд, который взвешивает, оценивает и принимает решения, от которых зависит жизнь и смерть. Моя.

Я сделала шаг назад, за спины других женщин, стараясь стать как можно меньше, невидимей, раствориться в дыму и тенях. Но было поздно. Он уже меня увидел.

Торвин — я сразу поняла, что это должен быть он, ярл — не сводил с меня глаз, но обратился к Ингe. Его вопросы были отрывистыми, резкими. Я не понимала слов, но тон был красноречивее любого перевода: «Что это за чужая штучка здесь делает? Кто ее пустил?»

Ингa что-то отвечала, ее голос звучал виновато и подобострастно одновременно. Она жестикулировала в мою сторону, потом к очагу, к овощам. Поняла одно: она оправдывалась. Объясняла, что я работаю.

Торвин слушал, не перебивая. Его лицо не выражало ничего, кроме легкого, холодного презрения. Потом он медленно покачал головой и произнес несколько фраз, тихо, но так, что по спине побежали мурашки. Он говорил спокойно, почти устало, но каждое слово било по мне, как молот.

Он посмотрел на припасы, на котёл, на женщин, и его жест был однозначным: всего мало. Потом он указал на меня: лишний рот. И наконец, он махнул рукой по направлению к воротам и произнес слова, которые прозвучали как приговор: «…до первой снежной бури».

Меня выгонят. В лес. На холод. На смерть.

Паника, острая и слепая, сжала горло. Нет. Нет-нет-нет. Я не умру здесь. Я не могу. Мой взгляд метнулся по сторонам, ища спасения, хоть что-то, что могло бы меня выручить. И он упал на полку, где стояла груда старой посуды. Среди нее был разбитый глиняный кувшин — два крупных осколка и несколько мелких.

Я не думала. Действовала на чистом инстинкте. Рванулась вперед, протиснулась между замершими женщинами и схватила осколки. Все взгляды уставились на меня. Торвин нахмурился, его рука непроизвольно двинулась к рукояти ножа на поясе.

Я подняла обломки, показывая ему, потом сжала их вместе, изображая целый кувшин. Тыкала пальцем в трещины, потом в себя, в свой лоб, изображая мысль, потом снова в трещины. Я делала вид, что намазываю на них что-то невидимое, а потом снова крепко сжимаю, широко улыбаясь и показывая на воображаемый целый кувшин. Моя пантомима была ужасной, клоунской, но это было все, что у меня было.

— Я могу починить! — выдохнула я по-английски, забывшись. — Понимаешь? По-чи-нить! Сделать снова целым!

Торвин наблюдал за моим кривлянием с каменным лицом. В его глазах не было ни понимания, ни интереса. Была лишь усталая неприязнь к этому дурачеству. Я чувствовала, как горит от стыда и отчаяния каждое мое волокно. Вот-вот, и он махнет рукой, и меня выбросят прочь.

Но вдруг его взгляд на секунду задержался на моих руках. На моих пальцах, которые так ловко чистили овощи и мешали похлебку. Он видел, что эти руки умеют работать.

Он медленно, неохотно кивнул. Всего один раз.

— У тебя есть время до заката, — произнес он, и на этот раз я поняла каждое слово. Он развернулся и вышел, унося с собой давящую тишину.

Облегчение, острое и головокружительное, чуть не свалило меня с ног. Я сделала это. Я выиграла отсрочку!

Но тут же реальность нанесла свой удар. Эпоксидка. У меня нет никакой эпоксидки! Где мой рюкзак? Моя сумка? Там был ремонтный набор, там было все! Я огляделась по сторонам с нарастающим ужасом. Его нигде не было. Его, должно быть, отобрали, когда я была без сознания. Или выбросили. Или украли.

До заката. Часы пошли. А у меня на руках были лишь два куска глины и безумная, отчаянная идея, которая рассыпалась в прах, как только я попыталась ухватиться за нее.

* * *

Торвин вышел из длинного дома, и холодный воздух ударил ему в лицо, смывая запах дыма и людской немочи. Он провел рукой по лицу, чувствуя тяжесть каждой мышцы. Глупая девица. Еще один рот, который нужно кормить, еще одна проблема, которую нужно решать.

Ее пантомима с кувшином была смешна. Но что-то в ее глазах, когда она работала на кухне… Какая-то яростная, отчаянная целеустремленность. Такое он видел только у лучших своих воинов перед битвой. Но не в глазах чужеземки, которая должна была бы плакать и молить о пощаде.

Он дал ей время. Не потому, что верил в ее способность чинить горшки. А потому, что хотел посмотреть, на что она способна. На что она готова, чтобы выжить. Это было любопытно. Как наблюдать за зверем в ловушке.

Он бросил взгляд на слабеющее зимнее солнце. До заката оставалось несколько часов. Посмотрим.

* * *

Отсрочка, которую я выторговала, висела на мне тяжелым грузом. До заката. Эти слова отбивали такт в висках, сливаясь с бешеным стуком сердца. Эпоксидка. Мне нужна была эпоксидка. Или суперклей. Или волшебство. Но поскольку с волшебством у меня явно не сложилось, оставался только вариант со старым добрым химическим склеиванием.

Я металась по кухне, пытаясь делать вид, что помогаю, но на самом деле бросая дикие взгляды по углам. Мой рюкзак! Где же он? Его не было ни среди кухонной утвари, ни в углу, где складывали всякий хлам. Женщины, видя мое беспокойство, только хмурились и отворачивались, принимая меня за сумасшедшую.

Слезы злости и беспомощности подступали к глазам. Выскочила во двор, озираясь. Может, его просто выбросили? Принялась обыскивать груды мусора у частокола, роясь в объедках и щепках, не обращая внимания на грязь и на косые взгляды стражей. Ничего.

И тогда я увидела его.

Мой синий, потертый рюкзак с знакомой нашивкой-смайликом висел на поясе у молодого воина. Того самого, что вчера с таким ужасом от меня отпрянул. Сейчас он сидел на бревне с приятелями и хвастался, размахивая моей же термокружкой. Он тыкал пальцем в молнию, показывая, как она «диковинно» двигается, потом достал оттуда пачку салфеток и стал сдувать их по одной, вызывая хохот у окружающих.

Кровь ударила в голову. Вся моя жизнь была в той сумке! Мой паспорт, телефон, зарядка, косметичка, тот самый ремонтный набор… Мои последние крохи старого мира.

Я не думала о последствиях. Подбежала к нему и, задыхаясь, начала тыкать пальцем в рюкзак, потом в себя, пытаясь объяснить:

— Мое! Это мое! Дай! — я повторяла это на своем языке, на ломаном древнескандинавском, который сама же придумала: «Минн! Þetta er minn!»

Воин по имени Эйнар, как я позже узнала, сначала опешил. Потом его лицо расплылось в ухмылке. Он что-то сказал приятелям, и те загоготали еще громче. Он снял рюкзак с пояса и повертел его перед моим носом, дразня, как котенка мышкой.

— Хочешь? — спросил он на своем языке, и по тону было ясно, что это насмешка. — А что ты дашь взамен, дух говорящий?

Попыталась схватить его, но он легко отшатнулся, а его друг грубо толкнул меня в плечо. Я отлетела, споткнулась и упала в грязь. Смех стал еще громче. Эйнар с презрением швырнул рюкзак обратно себе на колени, достал оттуда мой телефон и начал показывать, как его «зеркальная сторона» (он принял черный экран за зеркало) отражает его рожу.

Я сидела в холодной жиже, смотря, как он уничтожает последние остатки моего прошлого, и меня трясло уже не от холода, а от бессильной ярости. Слезы текли по лицу, смешиваясь с грязью. Все было кончено. Надежды не было.

И тут мой взгляд упал на группу детей, игравших неподалеку. Они сидели на корточках и бросали что-то темное и липкое на камень, а потом с азартом следили, как это прилипает или отскакивает. Я присмотрелась. Это были кусочки засохшей смолы. Они играли в нее, как в камешки или в кости.

Идея ударила меня с такой силой, что я чуть не вскрикнула. Смола! Натуральный клей! Ее использовали веками для самых разных целей, от гидроизоляции лодок до склеивания изделий!

Я вскочила. Отчаяние сменилось яростной, безумной решимостью. Я огляделась. Дети брали смолу из старого, поломанного корыта у стены — обломка какой-то лодки. Но ее было мало, и она была старая и хрупкая.

Мне нужно было больше. Свежей.

Рванулась обратно на кухню, проигнорировала удивленные возгласы женщин, схватила из очага длинную, горящую головню и, как была, выбежала обратно во двор.

Я помнила, что когда нас везли сюда, мы пересекали небольшую речку. И на ее берегу валялись остатки еще нескольких старых, брошенных лодок.

Сжимая в руке пылающее полено, побежала к воротам. Стражи, видевшие мою сцену с воином, только переглянулись и, пожав плечами, пропустили меня. Наверное, подумали, что я окончательно рехнулась.

Мне было все равно. У меня был план. До заката оставалось всего несколько часов.