Дверь с грохотом захлопнулась, отсекая нас от выкриков и суеверного шепота старейшин. Засов, тяжелый и неровный, с скрипом задвинулся, запирая нас в этом душном пространстве. Воздух был густым, насыщенным запахом пота, крови и страха.
Аса, ее лицо было маской сосредоточенного ужаса, уже действовала. Она принесла все, что я просила: миску с водой, которую я жестами заставила ее прокипятить на очаге, грубые, но относительно чистые полосы ткани, кувшин с отвратительно пахнущим крепким алкоголем и отточенный до бритвенной остроты охотничий нож.
Руки дрожали так, что я едва могла удержать кувшин. Плеснула алкоголь на лезвие ножа, стараясь смыть с него все, что можно. Потом поднесла его к пламени единственной свечи, дрожаще горевшей в углу. Металл начал раскаляться, сначала покраснев, а затем покрываясь сизым налетом. Сердце колотилось где-то в горле, его удары отдавались в висках оглушительной дробью. Это был кошмар наяву. Я, человек, который падал в обморок при виде крови из пальца, сейчас готовилась резать и жечь живую плоть. Без анестезии. Без антибиотиков. Без всего.
Перевела взгляд на Торвина. Он бредил, его могучие тело металось на шкурах, а из горла вырывались хриплые, бессвязные звуки. Я встретилась взглядом с Асой и жестом показала на него, потом скрестила руки на его груди, изображая удержание. Потом кивнула на дверь, где остались воины. Она поняла. Выглянула наружу и что-то тихо, но властно сказала. Через мгновение в комнату вошли двое самых крупных дружинников Торвина. Их лица были мрачными, но решительными. Они без слов взяли его за плечи и за ноги, прижимая к постели с силой, которую его горячечное состояние не могло преодолеть.
И в этот момент, в промежутке между хрипами и бредом, Торвин внезапно на мгновение прояснившимся, мутным от боли взглядом уставился прямо на меня. Его губы шевельнулись, и он просипел слова, от которых у меня кровь застыла в жилах:
— *Ekki láta... suðræna manninn... taka hana...* Не дайте... южанину... забрать ее...
Он говорил обо мне. В своем предсмертном бреду он думал не о своей жизни, а о том, чтобы защитить меня от мага. Эта мысль пронзила меня острее любого ножа.
Времени на раздумья не было. Сжала рукоять ножа так, что узоры на ней впились в ладонь. Лезвие раскалилось докрасна. Аса поднесла к его ране свечу, освещая кошмарную картину во всех подробностях. Дружинники напряглись, готовые держать его, когда боль достигнет пика.
Последнее, что я увидела перед тем, как закрыть глаза на долю секунды, чтобы собраться с духом, — это его взгляд. Мутный, наполненный нечеловеческой агонией, но устремленный на меня. В нем не было страха. Было какое-то странное, безоговорочное доверие.
И я приложила раскаленный докрасна металл к его плоти.
Аса сжимала зубы до боли, наблюдая, как чужеземка совершает немыслимое. Вид раскаленного железа, приближающегося к плоти ее брата, заставлял сжиматься все внутри от ужаса и протеста. Это было против всех законов, всех традиций! Но она видела решимость в глазах этой девушки. Видела тот же огонь, что горел в глазах Торвина в бою. Огонь действия, а не молитвы.
Когда нож коснулся раны, раздалось шипение, от которого мурашки побежали по коже. Пахло паленым мясом. Торвин, даже в полубессознательном состоянии, издал сдавленный, животный стон и рванулся с такой силой, что двое крепких воинов едва удержали его. Его тело изогнулось, мышцы напряглись, как канаты.
Алиса не отшатнулась. Ее лицо было бледным, как снег, губы плотно сжаты, но рука, держащая нож, не дрогнула. Она водила раскаленным лезвием по почерневшим краям раны, выжигая мертвую плоть, и Аса с ужасом и восхищением видела, как та чернота исчезает, оставляя после себя хоть и страшный, но чистый, кровоточащий разрез.
И сквозь шипение мяса и хрипы Торвина Аса уловила его бормотание. Слова о южанине. Ее собственное сердце сжалось от нового страха. Он был прав. Даже если они спасут его сейчас, угроза никуда не делась. Маг где-то там, во тьме, ждал. И он обязательно вернется.
Она посмотрела на Алису, на ее сосредоточенное лицо, и впервые не увидела в ней ни колдунью, ни провидицу. Она увидела просто человека. Очень молодую, очень испуганную девушку, которая делала все, что могла, чтобы спасти того, кто стал ей... кем? Защитником? Тюремщиком? Единственной ниточкой в этом жестоком мире?
И в этот момент Аса поняла, что ее долг — защищать не только брата. Теперь ей предстояло защищать и ее. Хрупкую, странную надежду, что пришла к ним из-за тумана и уже успела перевернуть все их жизни с ног на голову. Война была не только за жизнь Торвина. Она только начиналась.
Шипение было оглушительным и отвратительным. Резкий, сладковато-горький запах паленого мяса ударил в нос, заставляя сжаться желудок. Торвин, даже в беспамятстве, издал сдавленный, хриплый стон, его тело напряглось в дуге нечеловеческой боли, а затем обмякло, окончательно погрузившись в спасительную бездну бессознания. Тишина, наступившая после, была страшнее любых криков.
Время спрессовалось, превратившись в один сплошной, кровавый момент. Пальцы, казалось, действовали сами по себе, движимые чистейшим адреналином и остатками профессиональной памяти, выхваченной из медицинских сериалов. Обугленные, почерневшие края раны нужно было убрать. Взяла нож уже холодной стороной лезвия и начала соскабливать их, стараясь не смотреть на то, что делает, а только чувствовать. Потом — самый ужасный момент — надавила на воспаленную плоть вокруг раны, выдавливая густой, зеленоватый гной, который сочился отовсюду. Его было так много, что казалось, он не закончится никогда.
Плеснула на рану крепкого алкоголя, зная, что это дикая боль, но иного выбора не было. Он должен был выжечь всю заразу. Торвин даже не шевельнулся. Потом — чистые тряпки, тугая, давящая повязка, чтобы остановить кровь и защитить от грязи. Все действия заняли не больше десяти минут, но когда она закончила, руки дрожали так, что она едва могла разжать пальцы, чтобы отпустить нож. Она отшатнулась и прислонилась к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. В ушах стоял звон, перед глазами плясали черные точки. Она не просто устала — она была опустошена до самого дна, будто кто-то вычерпал из нее всю жизнь, всю волю, оставив лишь пустую, дрожащую оболочку.
Но дело было сделано. Теперь оставалось только ждать. И молиться.
Аса молча наблюдала за всем происходящим, ее лицо было каменным, но глаза выдавали смесь ужаса и зарождающейся надежды. Когда все было кончено, она молча подала Алисе чашу с водой и влажную тряпку, чтобы та могла смыть с рук кровь и сажу. Потом указала на низкую скамью у постели Торвина.
И началась ночь. Самая длинная ночь в ее жизни. Она сидела на той скамье, не смыкая глаз, прислушиваясь к каждому его дыханию, к каждому хрипу. Каждый час она проверяла повязку — не просочилась ли кровь, не слишком ли туго? Меняла компрессы, смоченные в прохладной воде, на его пылающий лоб. Его тело то леденело от озноба, то пылало в огне лихорадки. Она сидела и держала его руку в своих, не зная, помогает ли это ему, но чувствуя, что должна делать хоть что-то.
Постепенно, под утро, самое страшное начало отступать. Его дыхание, до этого хриплое и прерывистое, стало глубже, ровнее. Страшный, лихорадочный румянец на щеках стал спадать, уступая место обычной, хоть и мертвенной бледности. Жар отступал, капитулируя перед ее отчаянным вмешательством.
И тогда он зашевелился. Не резко, а медленно, с тихим стоном. Его веки дрогнули и медленно приподнялись. Глаза были мутными от недавнего бреда, но в них уже не было того дикого, неосознанного ужаса. Они были ясными. Уставшими до глубины души, но ясными.
Его взгляд медленно скользнул по темному помещению, пока не нашел ее. Она сидела рядом, вся перемазанная сажей и запекшейся кровью, с темными кругами под глазами и спутанными волосами. Она была похожа на призрак, на выходца с того света.
Он смотрел на нее долго, молча, и в его взгляде не было ни вопроса, ни удивления. Было лишь тихое, бездонное понимание. Потом он медленно, с видимым трудом, словно его рука весила центнер, поднял ее. Пальцы были холодными и слабыми. Он дотянулся до ее щеки и коснулся ее легким, почти невесомым движением, стирая пятно сажи.
Его губы шевельнулись, пытаясь издать звук. Получился лишь хриплый, сдавленный шепот, но она расслышала каждое слово, каждую букву.
— Алиса... — прохрипел он, и ее имя на его устах прозвучало как самое невероятное заклинание. Он замолчал, собирая силы, а потом добавил, глядя прямо в ее глаза: — Ты...
Он не договорил. Слишком слаб был. Но в этом одном слове, в его взгляде, было все. Благодарность. Признание. И что-то еще, огромное и невысказанное, что повисло в воздухе между ними, согревая лучше любого очага.
Слово замерло в воздухе, недоговоренное, но от этого ставшее еще весомее. Его рука, холодная и тяжелая, соскользнула с ее щеки и бессильно упала на шкуры. Веки сомкнулись, дыхание выровнялось, глубокое и ровное, унося его обратно в целительный сон, на этот раз — без кошмаров и лихорадки. Но слово осталось. *Алиса.* Оно звучало в тишине комнаты громче, чем любой крик или гром. Он запомнил. Не «южанка», не «ведьма», не «провидица». Он запомнил ее имя, услышанное, должно быть, лишь однажды, в самом начале, когда она от отчаяния назвала себя. И теперь произнес его своим, низким, хриплым от слабости голосом. Это было признанием. Принятием. Это было важнее любой благодарности.
Она сидела, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по щеке, только что тронутой его пальцами, катится предательская слеза, смывая полосу сажи. И в этот момент встретилась взглядом с Асой. Та стояла у очага, держа в руках свежие тряпки для компрессов, и смотрела на них. Не на него, не на нее, а на них обоих. И в ее обычно строгих, пронзительных глазах не было ни удивления, ни неодобрения. Лишь тихое, глубокое понимание и какая-то странная, почти печальная нежность. Она молча кивнула Алисе, словно говоря: «Я вижу. Я понимаю». И в этом молчаливом согласии была целая вселенная.
Утро пришло мягкое, серое, наполненное запахом влажной земли и дыма. Торвин все еще спал, и его сон был мирным. Дверь в его покои скрипнула, и в проеме показалась фигура старейшины-целителя. Того самого, что настаивал на жертвоприношениях. Его лицо было настроено скептически и готово к обвинениям. Он приблизился к ложу, его глаза, выцветшие от возраста, прищурились, изучая повязку, потом прикоснулся ко лбу Торвина, ища жар.
И тут его надменная маска затрещала. Он отдернул руку, будто обжегшись, а потом снова, с недоверием, прикоснулся к коже. Жара не было. Только нормальное тепло живого, спящего человека. Он наклонился, опасливо понюхал воздух — сладковатый запах гнили ушел, остался лишь легкий дух дыма и трав. Он качнул головой, не в силах поверить своим ощущениям. Немое изумление, смешанное с суеверным страхом, исказило его черты.
Он медленно повернулся к Алисе, которая замерла у стены, пытаясь стать невидимой. Его взгляд был уже не враждебным. Он был... пораженным. Испуганным. Он смотрел на нее, как смотрят на явление природы — ураган или падающую звезду.
— Ты, — его голос скрипел, как старое дерево. — Ты не просто видишь духа. — Он сделал шаг к ней, и его глаза расширились. — Ты повелеваешь огнем и плотью. Ты изгнала яд, выжгла порчу...
Он замолчал, словно подбирая слова, которые были слишком древними и страшными, чтобы произносить их просто так. Потом выдохнул, и в его шепоте прозвучало одновременно благоговение и ужас.
— Таких мудрых жен... звали *ведуньями*.
Аса наблюдала за старейшиной, и в ее душе боролись противоречивые чувства. Облегчение от того, что брат жив, смешивалось с тревогой. Слова целителя были не просто признанием — они были клеймом. «Ведунья». Это было больше, чем знахарка или провидица. Это была сила, с которой считались и которую боялись испокон веков. Это возносило Алису на недосягаемую высоту и одновременно делало ее мишенью для еще больших страхов и интриг.
Она видела, как побледнела девушка, как в ее глазах вспыхнула не гордость, а чистый, животный страх. Она понимала это. Прозвище «ведунья» было мечом с двумя лезвиями. Оно давало защиту, но отнимало последние надежды на обычную жизнь. Отныне она навсегда останется чужой, инаковой, отмеченной.
Аса вздохнула и незаметно перекрестилась под складками платья. Ее тихая радость за брата омрачилась. Буря, принесенная этой хрупкой девушкой, не утихла. Она лишь перешла в новую, более опасную фазу. И ей, Асе, предстояло быть буфером между своей семьей и этим новым, пугающим статусом Алисы. Она смотрела на испуганное лицо «ведуньи» и чувствовала, как между ними возникает новая, невидимая связь — не подруг, а сообщниц поневоле, двух женщин, волею судьбы вставших на пути у целого мира традиций и предрассудков.