Легко было бы сказать, что так же быстро, как вещи вспыхивают от жары, они еще быстрее остывают.

Но это не совсем правда. На самом деле, это откровенная ложь.

Отчасти, да, между мной и Адрианом все остыло. Огонь, который мог бы снова разгореться между нами, гаснет после той ночи. Как и страсть.

И все же похоть невозможно сдержать. Ее невозможно охладить.

Когда Адриан трахает меня, боже, как я этого хочу. Ужасно, порочно, страстно, неконтролируемо. Просто трах больше не дополняется интимными разговорами. Или он не берет меня на руки. Или вообще не целует меня, если уж на то пошло.

Вместо этого, отбросив все остальное, что начало разгораться между нами, мы остались только с физическим желанием.

Чисто физическая похоть. Чисто физическая потребность. Чисто физическое насилие, проявляющееся в плотской форме.

И если мое тело питало какие-то надежды на то, что ярко выраженная порочность Адриана в ту ночь, когда он отправил меня из своей комнаты, будет означать шанс для моего тела исцелиться, то оно чертовски ошибалось. Вместо этого, в течение следующей недели я обнаружила, что вздрагиваю почти при каждом шаге, что мне трудно найти хоть один способ заснуть, чтобы не было больно. И забудьте о том, что в душе нужно стоять лицом вперед. Вода против моей спины достаточно жжет. Но когда она ударяется о мои больные соски или чувствительную киску, это больше, чем я могу вынести.

С точки зрения стороннего наблюдателя, я знаю, как это выглядит.

Насилие.

Пытка.

Это было бы похоже на то, как Адриан выражает свой гнев на меня физическим насилием.

Но я знаю, что это не так. Он не бьет меня, и я не справляюсь с этим и не терплю это. Я не строю из себя недотрогу.

Я чертовски жажду этого.

Я жажду тьмы, которую он разрывает внутри меня. Я могу ненавидеть это, но я жажду его грубых прикосновений и его неапологетически грубого языка. За то, как его грубость превращает меня в лужу и убирает всю остальную тьму, занимающую место в моем теле, сердце и разуме.

Мне нравится, что то, как он хватает меня и трахает, как ему заблагорассудится, заставляет меня хныкать и пускать слюни на него. Это избавляет меня от четырех лет сомнений. Гнева. От ощущения, что я попала в ловушку. Убирает тьму, которая появилась в ту ночь, когда Адель спасла меня, пока не остался только он... даже если это включает его злость на меня.

Так что, возможно, в конце концов, все, что у нас действительно есть — это ненависть. Но как бы хреново это ни звучало, это очень полезно. Это терапия, которую я никогда не знала, наркотик, которым я никогда не смогу насытиться.

И поэтому, когда я осторожно иду по коридорам его дома, я чувствую, что жажду и предвкушаю момент, когда он выйдет из боковой комнаты и схватит меня в охапку. Когда он прижмет меня к книжной полке, поднимет мою юбку, отшлепает по заднице до слез, а потом будет трахать меня, пока я не захлебнусь в луже удовольствия.

Или когда он будит меня в три часа ночи, не стесняясь, подтягивает мои колени к груди, а затем зарывает свой язык между моих ног, успокаивая боль, которую он вызвал всего четыре часа назад.

Невозможно отрицать, что игра, в которую мы играем, испорчена. Невозможно отрицать, что такое поведение, как его, так и мое, является нездоровым психозом.

Но также нельзя смягчить или приглушить его. Его нельзя подавить, нельзя притвориться, что его нет.

Нельзя отрицать это. Или его.

Через неделю после той ночи, когда Адриан вернулся домой в крови — ночи, когда все взорвалось и перешло на новый уровень — я обнаружила, что иду на задний двор и вижу Адель и Далию, играющих с кучей Барби.

Новое дополнение к коллекции Далии невозможно не заметить: огромный, четырехэтажный, сверкающий особняк, в комплекте с неоново-розовым кабриолетом, неоново-розовым Range Rover и неоново-синим катером. Для Кена, конечно же.

Адель поднимает глаза, когда видит, что я захожу на задний двор. Когда я поднимаю бровь на экстравагантный пластиковый особняк, она улыбается и закатывает глаза. Она поворачивается и целует макушку Далии, прежде чем встать и встретить меня на полпути через задний двор.

— Так, это что-то новенькое.

Она неловко переставляет ноги.

— Подарок от лорда поместья, похоже.

Я смотрю на нее.

— Ты шутишь?

— Нет.

— Адриан?

Она кивает.

— Он что, просто оставил его здесь для вас?

— Нет...

Она прочищает горло.

— На самом деле он сам подарил ей его сегодня утром.

Мои глаза сужаются.

— Если он напугал ее...

— Он не напугал ее, — улыбается она. — Правда. Он постучал в дверь, встал на одно колено и подарил ей огромную коробку, завернутую в бумагу для принцесс, с короной на голове.

Я смотрю на нее, пораженная.

— Прости, твой английский...

Она смеется над моим сарказмом.

— Я совершенно серьезно, Селеста. У него на голове была корона.

— С завернутым подарком...

Она кивает.

Что ж, это... любопытно, если такова реальность. Но еще любопытнее то, что мы с Адрианом оба не спали почти до рассвета, пытаясь либо довести друг друга до сердечного приступа, либо сломать друг другу таз.

Возможно, он победил, потому что сегодня я, блять, едва могу двигаться, и вот только что, спустя несколько часов, я едва смогла принять душ, не поморщившись. А он встает на колено, чтобы сделать подарок Далии?

— Ха, — нахмурилась я. — Ну, это не в его духе.

Адель кивает, глядя на меня, пока я морщусь и хромаю к одному из металлических стульев вокруг стола во внутреннем дворике. Она опускается на стул рядом со мной, и мы обе улыбаемся, наблюдая, как Далия играет со своим новым домиком Барби.

Но в конце концов я чувствую, что ее взгляд больше не направлен на дочь. И, конечно, когда я поворачиваюсь, она сверлит дыру в моей голове.

— Что?

Я стараюсь говорить непринужденно. Но Адель — ищейка, выискивающая мои бредни.

— Что? — говорит она тонко. — Я беспокоюсь о тебе.

Я пожимаю плечами, прикидываясь дурочкой.

— Адель, у нас здесь все в порядке. Я знаю, что ты не можешь часто их видеть, но здесь повсюду охрана. Я имею в виду, есть люди на крышах...

— Я не говорю о нашей безопасности здесь, Селеста, — тихо говорит она. — Я говорю о тебе и о нем.

Я напряглась, пытаясь подавить жар, пока он не залил мои щеки.

— Я в порядке. Я же сказала тебе, что беспокоиться не о чем.

— Не о чем? — Она огрызается. — Как насчет этого?

Я вздрогнула, когда она схватила меня за запястье, выдернула руку и задрала рукав. Мое лицо сморщилось, когда я проследила за ее потрясенным взглядом до синяков на моей руке.

— Они... не такие, как ты думаешь, — слабо улыбаюсь я.

— Нет?

— Нет. Адель...

— Как насчет этого?

Я задыхаюсь, когда ее руки быстро двигаются, хватаясь за воротник моей рубашки и оттягивая его от моей шеи и декольте.

Ее лицо становится белым.

— Mon Dieu, Селеста... — хрипло шепчет она.

Я краснею, поспешно забираю у нее воротник и застегиваю его обратно.

— Все в порядке. Я...

— Это не нормально! Господи, Селеста! — шипит она. — Он...

Ее лицо становится бледнее, и она наклоняется вперед.

— Он бьет тебя?

— Нет, Адель, это не то, что ты...

— Он делает тебе больно?

Да, но мне это чертовски нравится.

Но я, наверное, уже совсем больная на всю голову, раз так думаю. И уж точно я не признаюсь в этом женщине, которая пережила настоящее, реальное насилие.

Я слабо улыбаюсь, беря ее за руку.

— Адель, я в порядке. Все на самом деле не так, как ты думаешь.

Ее рот сужается.

— Ты не хочешь знать, что я думаю.

— Что бы это ни было, это не так.

Я краснею, когда она смотрит на меня.

— Так ты... — Адель приподняла бровь. — Ты добровольно терпишь... это?

Я смотрю в сторону, пожевав губу, чувствуя, как мое тело гудит от жара и стыда.

— Я имею в виду...

Я снова смотрю на нее, и на этот раз любопытная улыбка загибает уголки ее губ, когда она видит предвкушающую улыбку на моем лице.

— Боже мой...

Мои щеки пылают.

— Теперь мы можем забыть об этом, Адель. Серьезно, новая тема.

Она низко свистит, обмахивая себя веером, откидываясь на стуле и тихо смеясь про себя.

— Ладно, больше никаких попыток.

Я стону, когда Адель улыбается. Затем ее лицо темнеет.

— Каков план на самом деле, Селеста?

Я пожимаю плечами.

— Вчера я получила письмо от Мишель, и она думает...

— Селеста, — хмурится Адель, беря мои руки в свои через стол. — Мы говорили и о другом. Помнишь?

Я помню.

Она имеет в виду план Б.

План Б — это, ну, запасной план. Это то, что мы обсуждали, если Адриан и все остальные люди в городе скажут нет. Если бы у нас не было вариантов, мы бы ликвидировали все, что у нас было, создали бы новые личности для нас троих и исчезли.

Мы бы начали новую жизнь в другом месте. Возможно, это не будет гламурная жизнь, но мы станем новыми людьми. У нас был бы шанс.

Раньше я думала, что это не такая уж ужасная идея. А теперь, идея бегства...

Я хмурюсь. Боже, я действительно испорчена. Неужели я вдруг стала противницей идеи бежать к новой жизни, потому что жажду жестокости человека, который меня ненавидит? Что, черт возьми, это говорит обо мне, если я готова поставить это выше Адель и Далии?

Тошнота накатывает на меня, и мне приходится втягивать воздух.

Нет. Дело в том, что я не хочу бежать, потому что бежать — не самая лучшая идея. Что бы здесь ни происходило, мы в безопасности. Этот дом защищен.

Я слабо улыбаюсь Адель.

— Давай я попробую договориться с Адрианом. Мы здесь в безопасности, ты же знаешь.

Она качает головой, отводя взгляд.

— Адель, это всего лишь еще пять месяцев. Через пять месяцев...

— Ты выдержишь еще пять месяцев с этим человеком?

Я сглатываю, не находя, что сказать в ответ.

— Тетя Селеста! Иди посмотри на новую машину Барби!

Я выдохнула с благодарностью за невинное спасение Далии.

— Я в порядке, Адель, — тихо пробормотала я, сжимая ее руку, прежде чем встать.

— Правда. Все в порядке.

— Мы собираемся выйти сегодня вечером.

Я начинаю задыхаться и поворачиваюсь, чтобы увидеть Адриана, стоящего в дверях кухни с пакетом одежды в руках.

Я вспыхиваю, мой пульс учащается, когда я смотрю на него. Он просто смотрит в ответ.

— Что? — бормочет он.

— Ты мог бы дать знать о своем присутствии, вот что.

— Это мой дом.

— Да, но у тебя получается подкрадываться ко мне.

Адриан поднимает недоверчиво бровь.

— Во мне шесть футов четыре дюйма и вес 215 фунтов. Мне трудно представить, что я могу подкрасться к кому-то.

— Да, но ты это делаешь. Например, когда ты не стучишься, входя в мою комнату.

— И что?

— Когда-нибудь слышал о том, что называется уединением?

Он пренебрежительно фыркает.

— Ты не сможешь от меня избавиться.

Я смотрю на него, закипая.

— Что случится, если я буду переодеваться или что-то в этом роде, когда ты решишь ворваться без спроса?

— Честно? — Он пожимает плечами. — Скорее всего, я нагну тебя над первым, что увижу, и зарою свой член в твою киску, пока ты не выкрикнешь мое имя.

От одной только мысли об этом по моей груди вверх по шее и щекам пробегает жар.

— Ты что-то хотел? — Я огрызаюсь.

Адриан ухмыляется.

— На твоем месте я бы сейчас следил за своими словами, учитывая нынешний ход нашего разговора.

Я сглатываю, сжимаю бедра, но морщусь.

— Ты убьешь меня, если попытаешься прикоснуться ко мне прямо сейчас, — бормочу я.

— Я почти уверен, что для тебя это будет стоить того.

— Много высокомерия?

— Я не высокомерный. Я просто знаю, что у меня огромный член, на котором ты любишь скакать, размазывать слюни и кончать, как хорошая девочка.

Вожделение взрывается в моей душе, но я смотрю на него.

— Как я уже сказала...

— Нет, как я уже сказал, — прерывает он. — Мы собираемся на свидание сегодня вечером.

Я напряглась.

— На свидание?

— Есть ли другой вариант выхода в свет?

Я нахмурилась, и его брови нахмурились.

— Если бы существовала хоть какая-то угроза, что ты или я могли пострадать, неужели ты думаешь, что я бы повел нас куда-то?

Я даже не хочу спорить с ним об этом. Это очевидное нет. Потому что даже с его садизмом, его темнотой и его злобным умением превращать меня в пушинку в своих руках и заставлять меня выкрикивать его имя, я знаю, что в глубине души он никогда не позволит чему-либо или кому-либо причинить мне боль.

— Куда мы едем?

— На гала-концерт.

— И я должна пойти с тобой, потому что...?

— Потому что несчастье любит гребаную компанию, почему еще?

Я закатываю глаза.

— Как прямое напоминание, Селеста, это в любом случае не твое решение. Я не знаю, почему мы должны обсуждать это. Ты идешь.

Я смотрю на него.

— Хорошо.

Я киваю на пакет с одеждой.

— Что это?

— То, что ты наденешь.

Он расстегивает молнию, и моя челюсть падает от взгляда на великолепное — я имею в виду шикарное — изумрудно-зеленое вечернее платье, мерцающее в черном пакете.

— Вау.

Адриан ухмыляется мне, подогревая мое сердце.

— Мне примерить его?

Он качает головой.

— Оно будет сидеть идеально.

— Ты как-то странно уверен в этом.

— Думаю, я достаточно раз проводил по тебе руками и ртом, чтобы знать твой размер с точностью до шестнадцатой доли дюйма.

Я пульсирую от жара, вздрагиваю, когда мои бедра сжимаются.

— Ну, спасибо.

Он кивает, все еще глядя на меня этими бурными голубыми глазами с ожиданием. Жара в кухне, кажется, нарастает, пока нас окутывает тишина.

— Есть... — Я сглатываю. — Есть ли что-то еще?

— Да, — говорит он. — Повернись.

Я застываю, глядя на него.

— Прости?

— Я знаю, что ты меня слышала. Повернись, черт возьми.

— Зачем?

Он мрачно улыбается.

— Чтобы я мог перегнуть тебя через стойку, поднять твое платье и засунуть в тебя свой член. Потому что я твердый, и я хочу чувствовать, как твоя киска сжимает мой член, пока ты не кончишь для меня.

У меня отвисла челюсть.

— Господи Иисусе, у тебя нет выключателя, да?

— Нет. Теперь ты собираешься повернуться и нагнуться, или я сделаю это за тебя?

— Адриан. Сейчас два часа дня.

Он нахмурился.

— И?

— И у тебя здесь персонал...?

— Сейчас нет. Чарльз вышел.

Я пристально смотрю на него.

— Ты забыл про Адель и Далию?

— Нет.

— А если они войдут?

— Тогда это будет разговор, который, я полагаю, нам придется провести. В данный момент, однако, они снаружи. Сейчас я досчитаю до трех, и если твоя юбка не будет поднята достаточно высоко, а трусики не будут спущены достаточно низко, чтобы я мог видеть эту задницу, я сорву их и трахну тебя у окна, чтобы все могли видеть, какая ты хорошая маленькая игрушка для меня.

Боже, как я хочу его ненавидеть. Я хочу дать ему пощечину. Я хочу быть полностью отвращенной его поведением и испытывать отвращение от его грязных слов.

Но, опять же, я сломлена и испорчена, потому что то, как он говорит со мной, как прикасается ко мне и как смотрит на меня, ничего подобного не вызывает.

Это просто заводит меня до чертиков.

— А если я скажу нет?

— Не скажешь.

Он кладет пакет с одеждой на кухонную стойку и смотрит на меня.

— Мы оба знаем, что не скажешь.

Черт побери.

Я могла бы притвориться, что меня это задевает. Но он все поймет. И, кроме того, я никак не смогу подняться наверх так, чтобы мое возбуждение не стекало по моим гребаным ногам.

Мое лицо пылает. Наши глаза встречаются, и что-то грязное, отчаянное и нуждающееся поднимается в моем сердце. Мои зубы проводят по губам, и прежде чем я успеваю остановить себя, я медленно поворачиваюсь, поднимаю юбку для него и перегибаюсь через стойку.

Я тянусь назад, жар пульсирует на каждом сантиметре моей кожи, когда я запускаю пальцы в трусики и спускаю их до бедер, когда я слышу, как он расстегивает молнию.

— Хорошая девочка.