— Минимизировать пребывание ликвидаторов в отелях без острой служебной необходимости. И второе: доложить о мерах по укреплению отелей согласно последнему указанию и предоставить видеоотчёт, — произнёс я.

— Кто это будет контролировать? — спросил Тиммейт, — Отели не связаны сетью, я лично — не смогу. Мне надо быть рядом с ними, чтобы через вай-фай подключиться, или как ты меня сегодня шнуром подцепил. Но возможно ты потратишь жизнь на то чтобы всех их объехать все 36.

— У каждого смотрителя есть сотовый. На нём ОЗЛ-спецсвязь. Ты можешь писать туда, подключиться к мобильным всех смотрителей, а через них — к сети их отелей, а уже оттуда контролировать камеры, — произнёс я.

— У тебя точно там Тим тебе не подсказывает? — спросил Тиммейт. — Я, кстати, заметил, что ты снова ругаться стал. А после монастыря у тебя было словно просветление безматершинное.

— Занимайся, пожалуйста, этим, а я на подзарядку, — произнёс я, закрывая глаза.

— Указание отослано. Подключение веду. О контроле доложу после. Кстати, прилетела благодарность тебе от Фомы. Они с его Арией планируют ребёнка. Тестостерон ему подправили, больше не гонит, иммуномодуляторы пьёт. Арию первично привили от ВПЧ, но стойкий иммунитет выработается только через год.

Но я ничего ему не ответил, а просто лежал с закрытыми глазами, с выключенным светом и планировал просто телепортироваться в новый день. Однако сон не шёл в руку. А на дворе был вечер пятницы, 5 декабря 2025 года.

И я присел, всё ещё с закрытыми глазами, и призадумался над словами Тиммейта о монастыре, о той комнате и о Суй Фэне, сидящем в ней. И, как и тогда, сконцентрировавшись на дыхании, позволил ему течь спокойно через себя, всё больше погружаясь в реальность желаемой картинки.

В этой картинке Суй Фэн сидел в своём жёлтом одеянии с закрытыми глазами, и в какой-то момент его глаза открылись, а свечи в храмовой комнате дрогнули.

— Я приветствую тебя, — произнёс он на китайском, но я понял его без перевода.

— И я приветствую тебя, — произнёс я в ответ.

— Сложный день? — спросили у меня.

— Да нет, просто решений много. Непростых. И есть еще одна странность, после монастыря я переставал ругаться матом, а сегодня снова начал.

— Русский мат — это великое оружие, и одновременно это как меч с лезвием вместо ручки, — произнёс он. — Оно режет в обе стороны.

— Слушай, но у меня главный вопрос, как быть с обратной стороной особенности? — спросил я.

— Обратная сторона — это баланс. Плата за силу, которой не должно быть в этом мире.

— Что-то на языке Осьминога, — усмехнулся я. — Но почему побочки особенностей не отбалансированы. Например, у Садиста, когда он ломает людей, всего лишь встаёт член, но его сила несоизмерима с этой побочкой.

— Когда особенность переходит в новые руки, она сама ищет баланс. И чем слабее рука, тем выше побочка, — ответил мне Суй Фэн.

— То есть, возможно, у тех, кого я победил, не было побочки вовсе?

— Или у них была она слишком невыносима. Как у Брока Нельсона. Я сейчас с ним работаю — очень тревожная душа. И ещё одно живое доказательство того, что к Силе Ци нельзя относиться как к селекции. Этому американцы не научатся никогда — об этом все их фильмы, об этом вся их культура. Русский кстати может, хотя между нами и вами пропасть.

— Пропасть, думаешь? — спросил я.

— Пропасть. Тебе проще терпеть боль, но пользоваться особенностью, чем не пользоваться или понять, почему у тебя болит.

— Как понять, почему у меня болит? — спросил я.

— Вначале надо взглянуть на себя со стороны. Ведь через познание себя идёт познание мира. А Ци — это часть Мира, — произнёс он.

Я сидел напротив него. Вопросов больше не было, но мне, как русскому человеку, хотелось больше конкретики. Как в спорте: делай вот это — и банки будут расти. Тут же, в этом мире странностей, всё было похоже наоборот.

— Чаще смотри на себя со стороны, Медоед, — произнёс Суй Фэн. — Потому что лишь поняв себя, можно понять, что тебе нужно, и построить путь туда, куда тебе нужно.

— Сложно это всё, Суй Фэн… — покачал я головой.

— Начни с себя. Разговаривая с человеком, представь, что из твоего солнечного сплетения исходит тёплый свет. Может, и мытариться не придётся.

И я открыл глаза уже утром. Ощущая голод и взяв все свои вещи, помня военный принцип «всё своё носи с собой», вышел в коридор и поднялся в холл первого этажа. Смотрителя отеля на месте не было. Я вздохнул и заглянул к нему под стол, наблюдая там пустую колодку.

— Тиммейт, глянь по камерам: смотритель где у нас? — спросил я.

— Он на улице, поставил стремянку, снимает твою куртку с колючей проволоки. На плече у него автомат, кстати.

— Питон на месте? — снова спросил я.

— Да, во второй комнате.

Я подошёл к комнате Питона и наклонившись отодвинул окошко для подачи пищи.

— Доброе утро, — поздоровался я.

— В тюрьме нет добрых утров и дней, как и вечеров, — было мне ответом лежащего на койке человека. — Начальник.

— Утров, говоришь?.. — произнёс я. — Встать! Смирно!

И Питон приподнялся с койки, вальяжно повернувшись ко мне лицом.

— Ты вернувшийся. Откуда? — спросил я.

— Это разве важно? — вопросом на вопрос ответил Питон.

— Тиммейт, что в личном деле у Питона у нас записано, откуда он считает, к нам пришёл?

— Говорится, что прибыл из нашего времени. Альтернативная версия реальности, где Союзное государство не было подписано, а Крым не стал международной экономической зоной. В армию пошёл прямо из тюрьмы. Три месяца штурмовал, был ранен и, с его слов, награждён. Погиб под городом Часов Яр, — произнёс Тиммейт.

— Это где? — спросил я.

— Это запад Союзного государства, у Днепра, над Донецком, рядом с Артёмовском, — произнёс Тиммейт.

— Питон, вы с кем там воевали? — спросил я.

— Ну, конкретно против нас поляки стояли с британцами, — произнёс он. По его лицу было видно, что он не шибко-то хочет говорить об этом, ну или со мной не хочет.

— Ясно, — выдохнул я. — Месяц, Питон. А потом ты снова с нами.

— Я четыре года отсидел, пока на войну не забрали. Я, Медоед, ждать умею. — выдал он, но звучало это как угроза.

— А по какой статье сел? — спросил я.

— 111-я, часть четвёртая. Тяжкие телесные, повлёкшие смерть, — произнёс он, хмурясь.

И я меньше всего хотел, чтобы это было похоже на допрос. Да, прошлое влияет на путь и на будущее, но мы всегда можем изменить что-то — на то мы и вернувшиеся. И я по совету Фэна вдохнул и на выдохе, словно снова находился в той комнате для медитаций, представил, что из моего солнечного сплетения исходит тёплый желтоватый свет, как от тех свечей в монастыре. А новый вопрос вырвался сам собой:

— Кого забил на смерть?

— Пидорка одного. С девочки-младшеклассницы в парке снял и там же забил. Он ей щенят показывать хотел. И видимо, получилось так, что все щенята почему-то у него в штанах прятались. Я его бил, пока он дристать не начал. А оказалось, что должен был его в полицию передать, — отвечал он нехотя, но с каждым словом словно погружался в свою историю.

— Ну, а к нам как попал?

— Мой реципиент перепил в баре, а может, пережрал чего, и его запеленали и увезли в дурку. Когда я пришёл в себя, первым делом спросил: «Где мой взвод? Почему рука и нога целая? И почему тело другое — с членом до середины бедра?» Доктор что-то записал, и за мной приехал Дядя Миша. Сказал, что в принципе я могу и дальше, как делал мой реципиент, оказывать женщинам услуги мужа на время, а могу Родине служить. Я ещё когда начал работать, всё ждал 22-го года, но спецоперации так и не случилось. У соседей и союзников власти Тимошенко, а их президент из моей реальности шоу своё юмористическое делает, — ответил мне он.

Я выпрямился и вздохнул. За стенкой в камере отеля сидел солдат из другого времени и вообще, похоже, из другого мира. Если такое возможно, если такое вообще реально. И я приложил руку к панели замка. Замок щёлкнул, и, потянув дверь, я открыл её.

— Ты уверен, Медоед, что тебе можно заходить к арестованному без мер предосторожности? — произнёс у меня в ухе Тиммейт.

— Давай присядем, — предложил я Питону, указывая на его кушетку.

И мы сели.

— Ты, Андрей Сергеевич, вроде боец правильный, хоть и берега путаешь, конечно, — начал я.

— А как тут не попутать, с этими возвращениями? Вон по тебе видно, что ты пацан пацаном, только со сорочки. Просто чуть потёртый, — выдохнул он.

— Что у вас ещё интересного было во времени, ну, чего у нас сейчас нет? — спросил я, продолжая поддерживать «свет» в солнечном сплетении видимый мне одному, как бы это глупо ни казалось.

— Да что… Россия одна совсем, но у неё есть авиация, армия и флот. Шемаханской республики не было у нас. Чернобыль взорвался, а не как у вас. Нововоронеж — Нововоронеж, а не Ворон. С Камчаткой у вас получше — лес там вместо степи. Ну и я не дожил, конечно, но войны в Камбоджии такой не было.

— Революции, — поправил я его.

— Ага — её, — кивнул он. — Слушай, Медоед, я по Вере, по Колонку, хотел сказать. Ты всё правильно сказал — и про автомат, и про дверь, и то, что она не на своём месте, тоже правильно. Она мне все твои условия проплакала ночью. Сотовые ты у меня-то не забрал.

— Не было необходимости.

— Ну и прав ты, наверное. Пусть работает в Москве. Какая женитьба с нашей работой? — закончил он мысль.

— Женитьба — это хорошо, но не должны муж и жена работать в связке — херня какая-то получается постоянно. Мне, Питон, всё равно на твою личную жизнь, но Вера тебя больше себя ценит. Это для жены отличное качество. Я в тебе не уверен, что ты эти полгода себе другую бабищу не найдёшь.

— Согласен. Гарантий нет, — произнёс он, чуть улыбнувшись.

— Короче, держать тебя в запрети не вижу смысла. И потому меняю тебе меру заключения с комнаты в ОЗЛ на аналогичную, но в рамках территории отеля. Вставай помощником смотрителя пока, — с этими словами я встал и добавил Тиммейту: — Тиммейт, проведи приказом.

— Сделано.

— Но, — обернулся я, указывая пальцем на Питона, — экзамен по семейным ценностям и по вкладу женщины в быт современной ячейки общества надо будет сдать. Нельзя обижать тех, кто имеет доступ к твоей зубной щётке.

— У нас по-другому говорят: «Не еби брошенное, не носи ношенное».

— На первом месте взаимное уважение должно быть, на втором — самоуважение. Это если мы про семью говорим, а не про одинокого самца с ЗПшкой в полляма, — произнёс я, выходя из комнаты номер два.

И как раз вернулся смотритель отеля, неся в левой руке куртку, а в другой держа ремень АК, переброшенного через плечо.

— О, здравия желаю, — произнёс Носорог, смотря мне за спину. — У вас заключённый сбегает, кстати.

— А ещё у меня спина белая, — буркнул я, забирая куртку у смотрителя. — Дмитрий Сергеевич, Питон у нас не должен покидать отель. Теперь он ваш помощник. И спасибо за куртку.

Куртка была драная, но до такси догулять хватит. И я надел её на плечи, доставая сотовый и собираясь выходить.

— Медоед, вы ещё вернётесь? — спросил Носорог.

— Думаю, да. Сейчас скатаюсь что-нибудь поем где-нибудь и начну решать кадровые проблемы. Узнаю, как так случилось, что у нас последний обнаруженный вернувшийся — Питон, и был он шесть лет назад?

— Так сегодня суббота, все главврачи, скорее всего, по домам сидят, — произнёс Питон, подходя и пожимая руку Носорогу. — И зачем такси? Если я под домашним арестом, то бери мой Lancer. Он во дворе, ключи в замке зажигания.

— И вы без оружия поедете? — спросил у меня Носорог.

— В бардачке у Лансера мой Стечкин, — произнёс Питон. — Пользуйся.

Волна негодования снова накатила на меня.

— Стечкин в бардачке? — переспросил я. — Тиммейт, Питону экзамен добавь по правилам ношения и хранения оружия. Бардак на каждом шагу. Автомат в свободном доступе, пистолет в свободном доступе, дверь не закрыта, кадровый вопрос на стадии не валяющегося коня. Питон и Носорог, вы вообще что-нибудь, кроме ликвидаций, понимаете о службе? Я в следующий раз в вас с порога стрелять буду, если такая ситуация у нас повторится. Это понятно, нет⁈

— Да понятно, — кивнул Носорог.

— Я воль, — ответил Питон.

«Точно, это же Калининград — они тут все знают и немецкий, и английский», — подумал я, выходя и ловя краем уха:

— Тебя за что в смотрители перевели? — спросил Питон у Носорога.

— А мы вошли в здание, не заметив куртку на колючке, и, несмотря на открытую дверь, не привели оружие в состояние боевой готовности, — как само собой разумеющееся произнёс Носорог.

А я в драной китайской куртке шёл к Лансеру, который вчера в полумраке не увидел, и, открыв дверь, первым делом открыл бардачок. ПП Стечкин лежал удобно, подвинутый рукоятью к водителю, и я достал его, отцепил магазин, желая нажать пальцами на патроны, чтобы проверить, полный ли он. Но в боковых вырезах и так было видно, что все двадцать «маслят» сидели на своих местах. Голову надо лечить, похоже, или отдыхать чаще. Мне на секунду показалось, что магазин у Стечкина, как на АК, закрытый по бокам. Была там и кобура открытая — подмышечная, ментовская, оперская. Я помню, нам в Росгвардии запрещали носить «оперативки» даже на поясе, кобура патрульного должна была быть закрытой. Хотя если ты размещал ствол в нагрудной кобуре бронежилета — вопросов к тебе не возникало. Парадокс.

Портупея была надета на светлое и пахнущее «Поло», а рваная куртка была положена рядом на пассажирское. Эх, жаль, что дорогие вещи тоже мараются и воняют. Моя одежда ещё не так сильно пахла, но уже было пора отдавать её в стирку.

Lancer был чёрный, года так 2014-го, задние стёкла в тонировке, а колёса на литье уже переобутые на зиму. Ну так декабрь, где гарантия, что не придётся ехать куда-нибудь в четыре утра при обледенении и минусовой температуре?

И, заведя мотор, я выехал со двора отеля и сразу попал в калининградскую субботу. Она встретила меня так, как умеет только два города — этот и Петербург: серым, мокрым, но непостижимо уютным.

Стоял декабрь, а на улице было плюс шесть. Ветер с юго-востока гнал по мелким лужам на асфальте рябь, а дождь, подхваченный этим ветром, заливал лобовое стекло на Лансере так, что дворники работали в режиме «едва успеваем». Небо висело низко, плотно затянутое облаками, словно кто-то накрыл город огромной мокрой ватой. Дымка стояла такая, что дальние дома растворялись в молочной мгле. А солнечный свет был рассеянным, без теней — как на старой чёрно-белой фотографии, те, что сначала снимаешь на плёнку, а потом проявляешь в проявителе и мочишь фотобумагу в закрепителе, и всё это делая в самой тёмной комнате, например в туалете или ванной, чтобы не засветить драгоценную ленту.

Я ехал по улице Дзержинского, и за окном проплывали склады, гаражи, редкие деревья с частично пожелтевшей и опавшей листвой. Потом вырулил на проспект Мира, и город начал меняться. Справа мелькнули старые немецкие виллы с черепичными крышами — те, что помнили ещё Кёнигсберг. Слева была советская застройка, панельные коробки, к которым так привык любой россиянин. Город напоминал слоёный пирог, где одна эпоха лежала на другой.

Машины шли медленно, а я ехал и смотрел на прохожих. Люди в пуховиках съёжились, прятали лица в воротники. Никто не спешил улыбаться — может, погода не радовала. Хотя забросить бы их минут на десять в Сибирь — почувствовали бы все плюсы такой погоды.

Тиммейт построил маршрут и молчал. И потому я ехал в тишине, слушая только шум шипованных шин по мокрому асфальту. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что смотрю на город, а не на дорогу. Калининград был странным. В нём чувствовалась Европа: старые вывески на немецких зданиях, аккуратные тротуары, мосты через реки. Тротуарная плитка сменяла брусчатку и контрастировала с асфальтом. Я включил печку, направив тёплый поток на ноги, и, греясь, наконец въехал в центр. Где, на площади Победы, возвышался торговый центр «Кловер». Массивное здание, в котором угадывались очертания современного многофункционального комплекса, каких понатыкали по всей стране — однотипных и стеклянных. Рядом с ТЦ стоял отель Radisson Blu — голубоватое здание с плавно скошенными углами. А огромная парковка ТЦ была почти забита, но я нашёл место на подземном уровне.

ТЦ был четырёхэтажным, а внутри было светло и сухо. Я прошёл мимо магазинов: DNS, «Леонардо», «Л’Этуаль», какие-то бренды, названия которых я не запомнил. Народу слоняющегося было очень много. Семьи с детьми, пары, старики с тележками и кучи подростков, тусующихся между этажами на мягких пуфиках. Которые, в отличие от всех, никуда не шли, ничего не покупали, а просто тусили.

Я остановился у входа в один из магазинов. В витрине отражался я, а в голове всплыли слова Фэна про взгляд на себя. В драной китайской куртке, с усталым лицом, с почти невидимыми шрамами и взъерошенными волосами я выглядел как дикарь вышедший из леса. Рядом проходили люди, но никто не смотрел на меня. Я был просто ещё одним странным мужиком в торговом центре. Возможно, выигравшим бой с енотом или стаей собак. И, войдя в магазин, я сразу же привлёк к себе сотрудницу. Она подошла ко мне — чёрненькая и худенькая, спросив, нужно ли мне что-нибудь подсказать, а потом, смерив меня взглядом, скривилась лицом, думая что я ничего у них не куплю.

Однако именно у них я и переоделся: синие джинсы, серое пальто, вязаная шапочка, похожая на любимые нами в девяностых подшлемники-гондонки, но не она, конечно. И взял тёплую серую водолазку. Сменил я и обувь — на спортивную, тоже светлую. Оставив в этом магазине чуть меньше ста тысяч рублей и рваную куртку из Китая.

Другую старую одежду я взял с собой и, найдя какой-то ресторанчик на третьем этаже, поел, как и всегда оставив чаевых десять процентов, и направился на выход.

— Тиммейт, давай-ка поработаем с тобой. Дай мне контакты главных врачей, с которыми ОЗЛ тут сотрудничает по программе Вернувшиеся.

— Ты домой к ним поедешь? — спросил у меня ИИ.

— Ну да, узнаю, почему они перестали любить деньги, — ответил я.

— Ты, кстати, не ругался сегодня ещё, а ведь повод был.

— Слушай, там в Китае мне медитацию показали одну, она, прикинь, что-то меняет… — произнёс я, уже смотря на список. Мой путь лежал на улицу Александра Невского, прямо к Психиатрической больнице, у международного мемориального кладбища жертв Второй мировой войны. — Погоди, я просил домашние адреса главврачей, а ты мне адрес психбольницы скидываешь?

— Так тут указано, — ответил Тиммейт.

— Запарил, включай голову уже. Найди главврача этой больницы, пробей его домашний номер, сверь с сквозными базами, вдруг он там больше не живёт. Найди телефон, вычисли, где он находится, чтобы я, как в старые времена, не ездил и просто не искал его, — проговорил я.

— Ленивый ты стал на этой должности, Медоед. Помню, когда мы пешком по США ходили, ты прям бодрячком был!

— Утомил! Давай адрес! — выругался я, осознавая, что и правда, медитация что-то во мне поменяла.