Невозможно построить будущее,

стоя среди руин и закрыв глаза на пепел.

Он приходит поздно вечером. Дождь барабанит по крыше, ветер шумит за окном, а я сижу в гостиной, обхватив чашку с остывшим чаем. Арины нет дома. У подружек, в больнице, университете — я даже не интересуюсь, где она...

Свет приглушён, но когда слышу, как поворачивается ключ в замке, сердце сжимается в дрожащий комок.

Кирилл входит, будто в чужую квартиру. Осторожно, не торопясь. Ни одного взгляда в мою сторону. Проходит мимо в спальню, открывает шкаф, начинает складывать вещи. Без суеты, без лишних объяснений.

— И где ты теперь живёшь? — спрашиваю отстранённым тоном. Голос звучит неуверенно, как у чужой женщины.

Гурьев оборачивается. Глаза усталые, потемневшие, но без злости. В них видится только глухая отрешённость.

Когда мы стали чужими людьми? Почему я не заметила, как между нами выросла стена непонимания?

— Пока в гостинице. С понедельника переезжаю. Нашёл квартиру рядом с работой.

Киваю. Слова звучат буднично, словно он уезжает в очередную командировку на симпозиум или медицинский форум.

— Кирилл, я не понимаю… — поднимаюсь и подхожу ближе. — Объясни. Почему? Что случилось с нами?

Он на секунду замирает. Затем складывает в сумку несколько рубашек, аккуратно застёгивает молнию.

— Милен, что ты хочешь от меня услышать? С нами ничего не случилось. Просто… чувства ушли. Исчезли. Как будто выветрились, — устало разжёвывает мне истину.

Не могу поверить, что Гурьев так спокоен. Неужели ему всё равно?..

— Кир, это неправда. Так не бывает. Что-то ведь толкнуло тебя на измену… Или кто-то?

Муж закрывает глаза. Лоб перечёркивают две морщины. Вижу, что ему тяжело. По-настоящему.

Гурьев с усилием втягивает воздух, поднимает сумку и просит:

— Не надо, Милена. Я не хочу делать тебе ещё больнее.

— Поздно, — шепчу помертвевшими губами. — Ты уже сделал так больно, что я не могу дышать.

Он отводит взгляд.

— Ты не простишь меня, я знаю. Поэтому… подам на развод сам.

Надо же, он уже всё решил. Один или обсудил это со своей молодой любовницей?

— Возможно, я бы попыталась понять тебя и простить, но ты не говоришь мне правды. Ни капли.

Гурьев сжимает кулаки, но не дёргается. Плечи опускаются, как будто с него сползает броня. Он становится… просто уставшим человеком.

— Милена, я виноват. И ты имеешь право на всё: на гнев, на ненависть. На то, чтобы вычеркнуть меня из своей жизни. Я это заслужил.

Хмурится, но взгляд не отводит.

Я всхлипываю. Отворачиваюсь к стене, потому что слёзы ближе, чем хотелось бы.

Голос дрожит, но не могу молчать. Обида требует выплеснуть гнев, сделать ему больно в ответ:

— Мы были семьёй, Кирилл… Я держалась за нас, даже когда ты отдалился.

Слышу, как он подходит. Осторожно. Останавливается в шаге от меня.

— Прости, — раздаётся совсем рядом.

Это всё, что он может мне сказать.

Так мало и так… банально. Его извинения не приносят мне и толики облегчения.

Через минуту хлопает дверь, и я снова остаюсь одна в этом пустом холодном доме.

Рядом нет никого, кто мог бы согреть меня хотя бы немного…

И в эту минуту приходит понимание: я и правда стою на грани.

Одно движение ветра — и сорвусь в пустоту. Шагну в небытие. Затеряюсь среди зеркальных отражений…