После той первой пары прошло два дня. Два долгих, серых, промозглых дня, которые я запомнила как череду бессонных ночей и бесконечных попыток написать чёртово эссе про иррациональный страх.

Эссе не писалась.

Я сидела в комнате общежития, уставившись в ноутбук, и чувствовала, как закипает мозг. Пять страниц. Times New Roman, 12 кегль. Полуторный интервал. Тема: «Мой самый иррациональный страх и как я могу использовать его в творчестве».

Я перечитала то, что получилось, и захотелось зарыдать.

«Мой иррациональный страх — это боязнь темноты. Я боюсь темноты, потому что в ней могут быть опасные вещи, которых я не вижу. В творчестве это можно использовать, создавая контрасты света и тени…»

Бред. Скучный, школьный бред. Фролов прочитает это и поставит не просто неуд, а публичную казнь. Снова вытащит меня перед всей группой и скажет: «Денисова, вы опять солгали».

— Алин, — позвала я. — Помоги.

Алина лежала на верхней койке, уткнувшись в телефон. Она листала ленту с таким видом, будто искала там ответы на все вопросы вселенной.

— Чего?

— Как бы ты написала эссе про страх?

— Легко. — Она отложила телефон и свесила голову вниз. — Я бы написала, что боюсь опозориться перед крутым парнем. И что в творчестве это помогает мне придумывать диалоги, в которых я говорю умные вещи.

Я вздохнула.

— Это не иррациональный страх. Это социальный.

— А какая разница? Страх — он и есть страх.

— Фролов сказал, иррациональный — тот, который нельзя объяснить логикой. Боязнь опозориться — можно: ты боишься, что тебя отвергнут. Это логично.

Алина села на койке, поджав ноги.

— Слушай, а ты не слишком загоняешься? Это же просто эссе. Напиши что-нибудь про пауков. Все боятся пауков.

— Я не боюсь пауков.

— А кого боишься?

Я промолчала. Потому что настоящий ответ был слишком страшным, чтобы произносить его вслух.

Я боялась того, что просыпается во мне по ночам. Руки, которые скребут стену. Зубы, которые на секунду кажутся длиннее. Тени, которые я вижу краем глаза, но когда поворачиваюсь — там никого.

— Давай я тебе кофе сделаю, — предложила Алина, спрыгивая с койки. — Ты на взводе.

— Спасибо.

Она ушла на кухню, где уже второй час кипела вечная студенческая жизнь: кто-то жарил яйца, кто-то ругался из-за последнего пакета доширака, кто-то громко слушал музыку без наушников. Я осталась одна в комнате и снова уставилась в ноутбук.

Экран моргнул. В отражении я увидела своё лицо — бледное, с кругами под глазами. За два дня я почти не спала. Каждую ночь одно и то же: я проваливалась в тяжёлый сон, полный теней и рыка, а потом просыпалась от того, что моя рука лежит на стене, пальцы сжаты в кулак.

Сегодня ночью я проснулась от того, что ногти впились в побелку. Под ногтями была белая пыль. Я сидела в темноте, смотрела на свои руки и шептала: «Я человек, я человек, я человек».

Но голос внутри шептал другое: «А если нет?»

— На, — Алина вернулась с дымящейся кружкой. Растворимый кофе, три ложки сахара, капля сливок из того пакетика, что она стащила в столовой. — Пей.

— Спасибо.

Я сделала глоток. Горячо, сладко, безвкусно. Но пальцы согрелись, и это было главным.

— Алин, а ты веришь в… ну, не знаю… в существование всяких странных вещей? Оборотней, вампиров?

Алина села на стул напротив и внимательно посмотрела на меня.

— В каком смысле?

— В прямом. Ты веришь, что они могут быть среди нас?

Она задумалась.

— Если честно, то нет. Но я смотрела документалку про людей с синдромом оборотня. Там чувак верит, что он волк, у него даже зубы стачиваются от того, что он грызёт ветки. Болезнь такая. А почему ты спрашиваешь?

— Просто.

— Просто не бывает. — Алина наклонилась ближе. — Вика, это из-за Фролова? Ты думаешь, он какой-то нелюдь?

Я не ответила.

— Слушай, — продолжала она, — да, он странный. Да, он тебя достал. Да, он выглядит как модель из готического журнала. Но это не значит, что он оборотень. Оборотни, Вика, это сказки. Их нет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что если бы они были, они бы давно уже правили миром. Потому что сильные всегда правят слабыми. А люди до сих пор правят. Значит, никаких оборотней нет.

В её логике было что-то железобетонное. И всё же я не могла отделаться от ощущения, что она ошибается.

— Ладно, — сказала я. — Забей. Просто у меня стресс.

— Иди погуляй, — посоветовала Алина. — Завтра среда, консультация у этого козла. Тебе надо проветрить голову, а не сидеть в четырёх стенах.

Я посмотрела в окно. На улице темнело. Сентябрьские сумерки наступали рано, затягивая небо свинцовой пеленой.

— Пожалуй, ты права. Схожу в библиотеку. Нужно взять литературу по психологии.

— Вот и отлично. И захвати мне что-нибудь вкусное.

— В библиотеке нет вкусного.

— Тогда зайди в магазин по пути.

Я накинула куртку, сунула в карман студенческий и телефон. На прощание Алина чмокнула меня в щёку и сказала:

— Не бойся его, Вика. Он просто мужик с проблемами.

— Ага.

Я вышла в коридор, и дверь за мной закрылась с глухим стуком.

Библиотека университета находилась в старом корпусе, том самом, где я впервые столкнулась с Вадимом год назад. С тех пор я избегала этого крыла, обходила его по дуге, даже если это удлиняло путь на десять минут. Но сегодня выбора не было. Нужная литература по аномальной психологии хранилась именно там, в фонде редких книг, куда без спецразрешения не пускали.

Мне повезло. Библиотекарь — сухая женщина в очках с толстыми линзами — после предъявления студенческого и пары жалоб выдала мне пропуск в спецфонд.

— Только до восьми вечера, — предупредила она, глядя поверх очков. — После восьми спецфонд закрывается, и я за вас не отвечаю.

— Хорошо, спасибо.

Я спустилась на цокольный этаж, где пахло пылью, старыми страницами и ещё чем-то сладковатым, похожим на сушёные травы. Стеллажи уходили в полумрак, освещённые редкими лампами дневного света, которые моргали и гудели, как больные пчёлы.

Книги на тему иррациональных страхов нашлись быстро. Я набрала стопку: «Психология страха» Кэрролла, «Тёмная сторона сознания» Райт, «Аномалии восприятия в искусстве XX века» Захаровой. Тяжёлые тома, пыльные, с пожелтевшими страницами. Я прижала их к груди и уже собралась уходить, как вдруг вспомнила.

Вадим Фролов — ассистент кафедры биологии. Его кабинет, кажется, находится в этом же корпусе. Алина говорила что-то про лабораторию на втором этаже.

Зачем мне его кабинет? Я не знала. Может, из чистого любопытства. Может, из желания доказать себе, что он обычный человек, который живёт в обычной комнате с обычным хламом. Может, просто потому, что его запрет «не приближаться» действовал на меня как красная тряпка на быка.

Я поднялась на второй этаж. Коридор здесь был ещё темнее, чем на цоколе: часть ламп не работала, и в воздухе висела сырость. На дверях висели таблички: «Кафедра биофизики», «Лаборатория № 3», «Доцент Смородинский».

Кабинет 403. Я помнила номер с той пары, когда он сказал «в среду в шесть на консультацию». Сейчас было половина седьмого вечера вторника, на завтра. Но мне нужно было всего лишь взглянуть. Посмотреть, где он работает. Может, за дверью окажется обычная казённая клетушка с компьютером и фикусом.

Дверь кабинета 403 выглядела обычно: коричневая дерматиновая обивка, табличка «Ст. преп. Фролов В.А.», глазок на уровне груди. Ничего подозрительного.

Я прислушалась. Тишина. Ни голосов, ни шагов. Может, его нет.

Я уже повернулась уходить, как вдруг дверь приоткрылась.

— Входите, — сказал голос изнутри. Тот самый — низкий, с хрипотцой. — Я слышал ваши шаги за два пролёта.

Я замерла. Как он мог меня услышать? Я шла тихо. Даже очень тихо. Специально.

— Денисова, я сказал — входите.

Выбора не было. Я толкнула дверь и вошла.

Кабинет оказался не похож ни на одну преподавательскую комнату, которую я видела раньше. Вместо казённой мебели — тёмное дерево, тяжёлые шкафы, битком набитые книгами и папками. Вместо жалюзи — плотные портьеры, почти чёрные, не пропускающие свет. Вместо компьютера — письменный стол из массива, заваленный бумагами, и настольная лампа под зелёным абажуром, которая отбрасывала жёлтый конус на столешницу.

И в центре этого полумрака — Вадим Фролов. Он сидел за столом в расстёгнутой рубашке с закатанными рукавами, без галстука, и что-то писал от руки. Перо? Нет, гелевая ручка. Но движения были такие плавные, будто он выводил иероглифы.

Он не поднял головы.

— Зачем вы пришли? Консультация завтра.

Голос спокойный, без намёка на удивление. Как будто он ждал меня. Знал, что я приду.

— Я… — Я замялась, прижимая к груди стопку книг. — Я за литературой. Для эссе. Мне посоветовали взять в спецфонде, но там мало материалов. Я подумала, может, у вас есть что-то ещё.

— Подумали.

Он поднял голову. В полумраке его глаза казались почти чёрными, но я помнила, какими они были тогда, год назад, на секунду. Золотыми. Огненными.

— Я помню, вы говорили про иррациональные страхи, — продолжала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — И про связь с творчеством. Вы упомянули Мунка, Гойю. Мне нужно больше примеров. С научной точки зрения.

Вадим отложил ручку и откинулся на спинку стула. Жест был расслабленным, но я видела, как напряглись его плечи — как у зверя, который затаился, но готов к прыжку.

— С научной точки зрения, Денисова, ваше эссе объёмом пять страниц не нуждается в академических ссылках. Это творческое задание. Просто напишите правду.

— Я написала правду. Про темноту.

— Ложь.

— Почему вы так уверены?

Он встал. Медленно, плавно, не сводя с меня глаз. И я поняла, что совершила ошибку. Не надо было приходить. Не надо было вообще знать, где находится его кабинет. Не надо было переступать порог.

— Потому что я чую ложь, — сказал он тихо. — За версту. Она имеет запах. Как кислое молоко. Как будто от вас пахнет страхом и адреналином, когда вы говорите про темноту, но это не тот страх. Тот — другой. Глубинный. Вы его прячете.

Он подошёл ко мне. Расстояние между нами сократилось до двух метров. Его скулы в этом странном свете казались ещё острее, тени под глазами — ещё глубже.

— Вы боитесь, что я раскрою вас, — сказал он. — Что я расскажу всем, кто вы на самом деле. Даже себе вы боитесь признаться.

— Я не знаю, о чём вы, — прошептала я.

— Знаете.

Он протянул руку. Я инстинктивно отшатнулась, но он не коснулся меня. Только взял со стола книгу в тёмном переплёте и протянул мне.

— Вот. Литература. «Трансформации страха в символическом искусстве». Там есть глава про Гойю. Прочитайте. И напишите эссе честно.

Я взяла книгу. Пальцы почти не слушались.

— А теперь уходите, — сказал он, отворачиваясь.

Я повернулась к двери. Уже взялась за ручку, когда он добавил:

— Быстро. Начинает темнеть, и вам не следует быть здесь после заката.

Я обернулась.

— Почему?

Он не ответил. Стоял спиной ко мне, вжав ладони в столешницу. Я видела, как дрожат его пальцы — нет, не дрожат. Сжимаются. С такой силой, что побелели костяшки.

— Уходите, Виктория. Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало почти как мольба. Почти как «спасите меня».

Я вышла в коридор и захлопнула дверь.

Я сделала несколько шагов и остановилась, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. В голове шумело.

Что это было? Он дал мне книгу. Нормальную книгу. И сказал «пожалуйста». Но почему он так резко переменился? Почему его голос вдруг стал умоляющим? И что значит «начинает темнеть»? Темнеет каждый день. Это не конец света.

Я перевела дыхание и уже пошла к лестнице, как вдруг заметила.

Дверь его кабинета. Косяк. С левой стороны, на уровне примерно метра от пола.

Царапины.

Глубокие, широкие, как будто кто-то с нечеловеческой силой вонзил когти в дерево и провёл вниз, оставив четыре параллельные борозды. Они были старыми — древесина вокруг потемнела — но от этого не становились менее пугающими.

Четыре полосы. Как будто лапа. Или рука с длинными ногтями.

Я вспомнила свои собственные царапины на стене в общежитии. Тонкие, едва заметные. Но эти… эти были глубокими. Словно их оставил не человек.

— Денисова, — раздалось из-за двери. Его голос был напряжённым, почти рычащим. — Уходите сейчас же.

Я побежала. Не разбирая дороги, несясь по тёмным коридорам, перепрыгивая через ступеньки. Вылетела на улицу, в холодный ветер, и только там, на крыльце, согнулась пополам, пытаясь отдышаться.

Книга в моих руках была ещё тёплой. Я смотрела на тёмный переплёт и не понимала, что чувствую. Страх? Злость? Любопытство?

Или предвкушение?

Дорога до общежития заняла минут пятнадцать обычным шагом, но я шла быстро, почти бежала, то и дело оглядываясь через плечо. Улицы были пустынны. Фонари только начинали зажигаться, отбрасывая длинные жёлтые полосы на мокрый асфальт. После дождя воздух пах грибами и прелыми листьями.

Я заставила себя успокоиться. Ну подумаешь, царапины на косяке. Может, он держит собаку. Или кошку. Или это осталось от прежних жильцов. Ничего сверхъестественного.

Но в глубине души я знала: собаки так не скребут. Собаки оставляют полосы пошире, поцарапаннее. А эти были аккуратными, почти хирургическими. Четыре параллельные линии. Как от когтей.

Я свернула на аллею, ведущую к общежитию. Здесь было ещё темнее — старые липы смыкали кроны над головой, превращая дорогу в тоннель. Я ускорила шаг.

И тогда я это почувствовала.

Взгляд.

Тяжёлый, давящий, как будто кто-то смотрит на меня из темноты. Не просто смотрит — изучает. Оценивает. Я остановилась, медленно обернулась.

Никого.

Только липы, фонари вдалеке и мой собственный страх, который вдруг стал осязаемым, как шерсть на загривке.

— Есть кто? — спросила я в пустоту. Голос прозвучал жалко, по-детски.

Тишина.

Я продолжила идти, но теперь мои шаги стали короче, быстрее. Я слышала своё дыхание. И ещё кое-что. Шаги. Сзади. Чёткие, ритмичные, тяжёлые. Кто-то шёл за мной, сохраняя дистанцию.

Я резко обернулась снова. Никого. Но шаги стихли не сразу — я слышала, как эхо замерло в аллее, как будто тот, кто шёл, тоже остановился.

— Выходи! — крикнула я. — Я знаю, что ты там!

Ни ответа, ни шороха.

Я побежала. Со всех ног, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, вывернувшиеся из-под асфальта. Книга в руках стала тяжёлой, как кирпич. Сердце колотилось в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Впереди показались огни общежития — тусклые, жёлтые, но такие родные. Я вылетела на освещённую площадку перед входом, упала на ступеньки, хватая ртом воздух.

Вахтёрша, тётя Зина, высунулась из окошка:

— Чего раскричалась? Пожар?

— Там… там кто-то был… за мной шёл…

Тётя Зина посмотрела на улицу, потом на меня.

— Никого там нет, дочка. Тебе показалось.

Я обернулась. Аллея была пуста. Только липы шумели на ветру.

Показалось? Нет. Не показалось. Я чувствовала этот взгляд. Я слышала шаги.

В комнате я бросила книги на стол и упала на койку, уставившись в потолок. Алина ещё не вернулась — наверное, зависла в гостях у своего нового увлечения, того самого блондина из параллельного потока.

Я лежала и слушала стук собственного сердца. Постепенно страх уходил, сменяясь злостью. Холодной, тягучей злостью.

Всё началось с него. С Вадима Фролова. С его запретов, его намёков, его странных слов про темноту. А теперь кто-то следит за мной? Случайность? Не верю.

Я вспомнила его лицо, когда он сказал «уходите, пожалуйста». Вспомнила царапины на косяке. Вспомнила, как он «слышал мои шаги за два пролёта». Как мог обычный человек услышать шаги за два этажа?

Он не обычный. И этот взгляд в темноте… может, это был он? Может, он пошёл за мной, чтобы убедиться, что я добралась? Или чтобы напугать?

Я села на койке. Руки дрожали. Нет, это не контроль. Это преследование.

И я знала, что делать.

Я открыла ноутбук, зашла на сайт университета, нашла раздел «Деканат» и форму обращения. Пальцы бегали по клавишам:

«Уважаемый декан! Обращается к вам студентка 2-го курса Виктория Денисова. Я хочу пожаловаться на преподавателя Вадима Андреевича Фролова. Он ведёт себя неподобающим образом: ставит неуды за честные ответы, требует держаться от него на расстоянии, заявляет, что знает мои личные секреты, и сегодня в вечернее время я чувствовала, что он следит за мной на пути в общежитие. Прошу принять меры…»

Я остановилась. Правильно ли это? Может, это не он следил. Может, я ошибаюсь. Может, у меня паранойя.

Но царапины. Взгляд. Его слова про темноту.

Я нажала «отправить».

Жалоба ушла в деканат. Всё. Теперь или он получит выговор, или меня поднимут на смех.

Алина вернулась через час, когда я уже лежала под одеялом, свернувшись клубком.

— Эй, — позвала она, щёлкая выключателем. — Ты чего в темноте сидишь?

— Голова болит.

— А почему глаза красные? Плакала?

— Нет. Ветер на улице.

Алина не поверила, но не стала допытываться. Она разделась, забралась на свою койку и сказала:

— Завтра консультация у Фролова. Не забудь.

— Не забуду, — буркнула я в подушку.

Я не забуду. Я теперь вообще ничего про него не забуду.

Ночью мне снились волки.

Не такие, как в зоопарке — вялые, грязные, облезлые. Настоящие. С глазами, которые горели золотом в темноте. Они бежали по лесу, и я бежала с ними. Мои руки были лапами, моё лицо было мордой. Я чувствовала запах земли, крови, страха чужой добычи.

Я проснулась от того, что мои ногти впились в подушку. Наволочка была порвана в четырёх местах.

Я сидела в темноте, смотрела на свои руки и плакала. Тихо, чтобы не разбудить Алину.

Я человек, я человек, я человек.

Но голос внутри шептал: «А если нет?»

Утром среда встретила меня серым небом и мелким дождём. Я напилась кофе, съела бутерброд с сыром (сыр был с плесенью, но я срезала плесень), и пошла на пары. Утром у нас были «История дизайна» и «Академический рисунок». Я сидела на задней парте, делала вид, что слушаю, а сама думала о том, что вечером увижу его.

Консультация в шесть. Я должна принести эссе. Должна ответить на его вопросы. Должна стоять в трёх метрах и не подходить ближе.

И я не должна бояться.

После пар Алина утащила меня в столовую, накормила макаронами с сосиской (настоящей сосиской, не соевой — чудо!), и мы расстались до вечера.

— Удачи, — сказала она, обнимая. — Если что, звони.

— Не буду я звонить. Всё будет нормально.

— Ага. Нормально у тебя с ним никогда не бывает.

Я улыбнулась. Удивительно, но улыбка получилась почти настоящей.

В пять сорок я уже стояла у двери кабинета 403. Книга, взятая вчера, лежала в рюкзаке, эссе — распечатанное, сброшюрованное, с подписью — в папке. Я выдохнула, постучала.

— Войдите.

Я вошла.

Кабинет выглядел иначе, чем вчера. Шторы были задёрнуты плотнее, лампа горела ярче, на столе стояла чашка с чаем — пар ещё поднимался. Вадим сидел в кресле, но сегодня он был одет по-другому: тёмный свитер с высоким воротом, чёрные джинсы, волосы зачёсаны назад. Он выглядел… нормально. Почти по-человечески.

— Садитесь, — он кивнул на стул напротив стола.

Я села. Расстояние — метр. Не три.

Он заметил.

— Я просил держаться на расстоянии.

— Я помню. Но вам не кажется, что это странное требование? — Я положила папку с эссе на край стола. — Мы же не в карантине.

Он не улыбнулся.

— Прочитайте, что написали.

Я вытащила эссе и протянула ему. Он взял, начал читать. Я следила за его лицом. Никакой эмоции. Никакого намёка на то, о чём он думает.

Через пять минут он положил листы на стол.

— Это плохо.

— Что именно?

— Всё. Темнота? Серьёзно? Вы боитесь темноты? Вы, которая спит с ночником, потому что боитесь увидеть свои собственные руки? — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Перепишите. И принесите в пятницу. Это не обсуждается.

Внутри меня всё закипело.

— Вы даже не дали мне шанса. Вы прочитали и сказали «плохо». Почему? Потому что я не написала про то, что вы хотите? Но это моё эссе! Мои страхи! Вы не можете указывать мне, чего бояться!

— Могу, — спокойно ответил он. — Потому что я вижу вас насквозь. Вы боитесь не темноты. Вы боитесь себя. Напишите об этом. И получите зачёт.

Я встала.

— Знаете что, Вадим Андреевич? Я вчера написала жалобу декану на ваше преследование.

Он замер. На секунду его лицо потеряло ледяное выражение, стало почти испуганным.

— Какое преследование?

— Вчера, когда я уходила, вы пошли за мной. Я чувствовала ваш взгляд. Я слышала ваши шаги. Вы следили за мной.

Он медленно встал из-за стола.

— Денисова, я не следил за вами. Я остался в кабинете.

— Врёте.

— Не вру. — В его голосе появились металлические нотки. — Я сказал вам уйти, потому что… — он запнулся. — Потому что темнеет. И по ночам в городе опасно. Особенно для таких, как вы.

— Что значит «для таких, как я»?

Он подошёл ко мне. Расстояние — полметра. Я видела, как под его свитером ходит кадык, как напряжены желваки.

— Вы не знаете, кто вы. Но другие знают. Другие чувствуют. Ваш запах, ваша энергия. Вас ищут.

— Кто ищет?

Он молчал. Его глаза… Мне показалось, или они снова стали золотыми? Лампа мигнула.

— Уходите, — сказал он глухо. — Пожалуйста. Я не просил вас приходить. Я не просил вас знать. Просто уходите и забудьте меня.

— Не могу, — вырвалось у меня. — Я не могу вас забыть. Вы влезли мне в голову, вы заставляете меня видеть то, чего я не хочу видеть. Вы… вы…

Он схватил меня за плечи. Не грубо, но крепко. Я почувствовала жар его ладоней даже через толстовку.

— Слушай меня, — прошептал он, почти касаясь губами моего уха. — Ты в опасности. Не из-за меня. Из-за себя. Твоя природа просыпается, и другие это чуют. Если ты не научишься контролировать себя, тебя сожрут. Я не следил за тобой вчера. Но кто-то следил. И этот кто-то — не человек.

Он отпустил меня и отступил к окну.

— А теперь уходи. И не приходи больше. Я переведу тебя к другому преподавателю.

Я стояла, оглушённая. Моя природа? Не человек? Другие?

— Кто вы? — спросила я шёпотом.

Он не обернулся.

— Тот, кто должен был тебя уничтожить, но не смог.

Я выбежала из кабинета, не помня себя.

В коридоре я остановилась, сжимая папку с эссе. Листы выпали и разлетелись по полу. Я собирала их дрожащими руками и вдруг заметила.

На косяке, там же, где вчера, — четыре глубокие царапины.

Но сегодня их было шесть.

Кто-то добавил ещё две. Или что-то.

Я поднялась, сунула листы в рюкзак и пошла к выходу. Мои ноги несли меня автоматически. Голова была пуста.

Только одна мысль билась, как птица в клетке:

«Он не человек. И я — не человек. И кто-то идёт за мной по пятам».

У выхода из университета меня кто-то окликнул.

— Девушка!

Я обернулась. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, в чёрной куртке и джинсах, с коротким ёжиком тёмных волос. Обычное лицо, ничего примечательного. Но глаза… серые, почти бесцветные, смотрели слишком пристально.

— Вы Виктория Денисова?

— Да, — ответила я на автомате.

— Я от деканата. Вашу жалобу рассмотрят, но вам нужно дать показания. У вас есть время сейчас?

Я колебалась. Что-то в нём было неправильным. Слишком ровный голос, слишком прямая спина. Как у военного.

— Я могу подойти завтра.

— Лучше сейчас. Это не займёт много времени.

Он шагнул ко мне. И в этот момент я почувствовала запах. Тот же самый запах, что год назад в коридоре, когда Вадим схватил меня за руку. Мокрой шерсти, земли после дождя, озона перед грозой.

Я отшатнулась.

— Нет, — сказала я. — Не сейчас.

— Виктория, — его голос стал ниже, почти рычащим. — Я настаиваю.

Он сделал ещё шаг. Я — назад.

И вдруг из дверей университета вылетел Вадим. Он двигался нечеловечески быстро — секунду назад был в здании, а в следующую уже стоял между мной и незнакомцем.

— Отойди от неё, — прорычал он. Я впервые слышала в его голосе такой звук — нечеловеческий, низкочастотный, от которого закладывало уши.

Незнакомец оскалился. И я увидела его клыки. Длинные, острые, волчьи.

— Не лезь, Фролов. Она не твоя.

— Она под моей защитой.

— Скоро нет.

Они смотрели друг на друга, и воздух между ними, казалось, искрил. Я стояла, прижав спину к стене, не в силах двинуться.

Потом незнакомец развернулся и ушёл. Быстро, беззвучно, растворился в сумерках.

Вадим повернулся ко мне. Его глаза горели золотом. Настоящим, живым золотом.

— Виктория, — сказал он, и его голос дрожал. — Теперь ты знаешь. Ты не ошиблась. Я — оборотень. И тот тип — тоже. Он будет охотиться на тебя. И я не смогу тебя защитить, если ты не будешь слушаться.

Он протянул руку.

— Пойдём. Я провожу тебя до общежития. И по дороге расскажу всё, что знаю.

Я смотрела на его ладонь. На пальцы, которые год назад сжали моё запястье и заставили мир потемнеть. На шрамы на костяшках — старые, белые, похожие на следы от когтей.

И я взяла его за руку.

Потому что страх перед ним вдруг стал меньше, чем страх перед тем, что я не узнаю правду.