НАЗАР

— Угу, — доносится грубое ржание из раздевалки. — Она прям ледышка. Даже интересно, кому суждено растопить!

Замираю у самой двери, опуская голову. Почему мне кажется, что речь об Ане?

— Пффф, — отвечает кто-то, но я по голосу не пойму кто именно. — Так известно кто. Она ж с этим… как его… Не помню имя.

Каждая мышца в теле начинает ныть. И кажется, что все кости переломаны.

— Ну?! — летит нетерпеливое.

— Так с этим же! Владельцем клиники! Как его фамилия, блин?! Забыл! Не просто ж так он ее к себе посадил. Так что у нее все хорошо!

— Ой, ты-то откуда знаешь! Да и вообще, старовата она для тебя! Еще строгая вечно! На одногодок лучше засматривайся!

Ребята снова ржут как кони, а у меня ладонь непроизвольно сжимается в кулак.

Владелец клиники…

Все правильно. Так и должно быть. Мне ж тогда еще было сказано: у нее своя семья. Все, забудь. Поздно пить Боржоми.

И все равно в груди печет так, что хочется вынести эту гребаную дверь.

— Все-то вы знаете, пацаны. Самые умные, что ли?

Это точно голос Романа.

— Ромыч, ты что с Черкассовым все поделить не можешь? Ты ж капитан. Не рад, что он за нас? Мне он, например, помог с защитой. И Кириллу тоже! Гонишь ты на него, Ром!

— Ага! А вы уши и развесили! На него нельзя положиться! Он бросил тогда и Медведей в середине сезона. И Анну Юрьевну, а вы тут поете мнимую помощь. Нафиг он нам вообще сдался?! При любой возможности свалит, поджав хвост.

Я едва челюсть не роняю, кровь кипит в жилах.

— Рома, у тебя если претензии ко мне лично, — четко проговариваю я, шагая в раздевалку к парням, — так пошли выйдем. Предъявишь. Про Анну Юрьевну тут распинаться не надо. Не твое дело.

— Гляди-ка! А что это ты закусил удила? Или совесть замучила?

— Назар, — ошарашено переглядываются ребята, и несколько пар глаз впиваются в мое лицо. — А вы что… правда раньше с ней вместе были?

— Ребят, это личное, сорян. А ты… прежде чем языком чесать, мозги включай, — огрызаюсь на Романа.

— А то что?

Шагает он ко мне.

— А то команда поедет на выезд без капитана, — отвечаю твердым взглядом.

— А не много на себя берешь, звезда?!

— А ты? — замираем друг напротив друга. — Если меня взяли в команду, значит, посчитали нужным. Все остальное тебя вообще не касается, так что за языком следи.

— Пацаны, ну хватит! Ром, ну ты правда не перегибай, — почему-то смущаются ребята, окружая нас. — Как-то это не по-нашему.

А Рома всегда по-своему делает, но эту мысль я оставляю при себе.

— Да мне с тобой в одной команде играть противно! — заявляет он мне в лицо.

— Так не играй. Вперед с вещами на выход. Смысл жаловаться ходить?

Противостояние взглядов он не выдерживает. Отворачивается первым и продолжает переодеваться. Все понимают, что у Ромы нет выхода, кроме как сделать хорошую мину при плохой игре.

Собственно, так делает и Аня: ей тоже со мной рядом стоять противно.

Дома тихо, как на льду в межсезонье. Пусто. Просторно. И холодно.

Бросаю спортивную сумку на балкон, ногой отодвигаю: потом разберу.

На кухне чайник шипит, набирая силу. Я на автомате бросаю пакетик в кружку и в этот момент телефон начинает вибрировать.

Лера.

Конечно.

Вздыхаю и задумываюсь на секунду: надо ли? Но отвечаю.

— Да?

— Ты в городе, — произносит она так, будто я должен удивиться. — Я думала… мы увидимся, и ты сообщишь, когда вернешься.

— Разве были причины так думать?

Тишина провисает в трубке. Лера знает мой тон: спокойный, без зазубрин, но и без намеков.

— Назар… — мягко тянет она. — Я бы хотела поговорить. Просто поговорить. Еще раз и без сцен. И… извини за тот раз, я погорячилась.

Я улыбаюсь, но не добродушно.

— Лер, если бы ты хотела «без сцен», ты бы не звонила третий раз за день.

— Ты все еще сердишься?

— А с чего мне сердиться?

— Вижу, не отошел. Но мы можем просто попробовать! Все было не так уж плохо. Если подумать… Просто иногда мы не сходились характерами.

— Плохо не было, — соглашаюсь. Плечи скованы после тренировки. — Но характерами не сошлись. Ты же сама бросила мне в лицо, что я тебя недостоин.

— А ты прямо обиделся! Я погорячилась! Я девочка, и мне можно!

— А я мужик, Лер, у меня встроенной терпелки нет, извини.

Лера бывает слишком эмоциональной, в такие моменты она себя плохо контролирует. В последний раз, когда она прилетала ко мне, то во всех подробностях расписала, какой я «прекрасный человек». Прямо в ресторане. Уводить ее пришлось срочно, еще немного, и я бы кляпом ей рот закрыл.

— А ты даже не хочешь попытаться? — недоумевает она.

— Лер, я пытался. Честно. Мы пытались. Просто мы… не сможем мы, разные слишком, понимаешь? И это окей. Не надо из этого делать трагедию.

Она молчит, но я чувствую, как она там закипает.

— Я думала, ты вернулся ко мне, — подмечает тихо, но с вызовом.

Мы с ней познакомились на пресс-конференции, Лера журналист. Какое-то время она жила за границей. А позже вернулась в Россию, что пагубно сказалось на наших отношениях, которые и так были, мягко говоря, натянутыми. Потом рассыпались совсем, и когда я попытался поговорить честно, то вновь оказался козлом.

— Я вернулся домой играть и работать. И тебе это известно, — продолжаю спокойно. — Не строй лишних иллюзий.

— Вообще-то, я ждала предложения! — голос острый. — А ты меня бросил!

В душе настолько пасмурно, что мне хочется просто положить трубку. Потому что мысли уплывают туда… в точку семилетней давности.

— Ну извини, что не оправдал твоих ожиданий.

— Кто она? — вдруг Лера переходит в наступление.

— Ты о ком?

Я искренне недоумеваю.

— Та, к кому ты вернулся! И не надо врать, что у тебя никого нет! Кто тебя здесь ждал? Признавайся!

— Никто меня не ждет, Лер. Даже холодильник пустой.

— Ну, это мы еще посмотрим...

И отключается.

Я некоторое время стою, держа телефон в воздухе. Это надо было так вляпаться?

Ставлю кружку на стол, обхватываю ладонью, продевая пальцы в петлю ручки. Делаю глоток.

Пустоту не вытесняет облегчение. Потому что слова Леры ударили по больному.

Та сцена и Анины глаза до сих пор живы в памяти. До последнего слова я помню тот разговор. И все еще мучает вопрос: а если бы я предложил другой выход? Я же… мог.

Фамилия у нее все та же: Гордеева. Почему не сменила?

Хотел бы я сказать, что мне все равно, но врать себе — последнее дело.

Потом вспоминаю, как Рома смотрел на меня в раздевалке, будто я пришел отбирать у него кислород. Я по большому счету другого к себе и не ждал, но Аню марать не позволю никому.

АННА

Фух, наконец-то, добралась.

Дом встречает полумраком. Нетерпеливо щелкаю выключателем.

Мамины ботинки устало стоят на коврике. Илюшина куртка сушится на стуле, капюшон смотрит в пол, как провинившийся гном. Подбираю сумку сына, тяжелую, будто внутри не перчатки и налокотники, а половина ледовой арены. Уф…

Рабочий день, кажется, продолжался вечность, но дома режим меняется мгновенно: тут уже мама вовсю хозяйничает.

— Ты поздно, Анечка, — она появляется из кухни, вытирая руки салфеткой. — Я уже ужин разогрела. Илью покормила, помыла, уложила, хотя он отказывается засыпать.

— Спасибо тебе, — чмокаю ее в щеку. — Что бы я без тебя делала.

— Сама-то как? — она многозначительно поднимает брови. — С Никитой задержались?

От этой «многозначительности» я едва не спотыкаюсь о коврик.

— Мама… — протягиваю, хотя улыбка все равно тянет губы. — Это был не ужин при свечах, а тестирование директив по новому протоколу. Никита просто помогал с расчетами нагрузки. Никакой романтики сегодня не было.

— Ну-ну, — мама щурится. — Он тебя не накормил? Или там тоже «снижение гликемического индекса ради долгосрочного благополучия»?

— Я говорю такое? — смеюсь от души.

— Еще как! — мама вздыхает, но тепло. — Ладно, я поеду. Ты разберись тут с малым. Он что-то сегодня тихий какой-то.

Тихий? Мой сын?

— Ну ты скажешь тоже.

Мы обнимаемся — крепко, быстро, по-нашему — и мама исчезает за дверью, оставляя после себя легкий аромат духов и ворчливую нежность.

Делаю три шага по коридору, и тишина дома начинает казаться подозрительной. Мой сын и тишина несовместимы, как лед и плюсовая температура.

— Илюша? — зову мягко, прохожу к нему.

— Мам, привет!

Обнимаю его, слежу за его взглядом: сын беспокойно косится на шкаф.

— Смотри-ка, рукав торчит, — подмечаю я, зевая, и тяну на себя ручку, — помнется.

— Мам! Не открывай! Стой!

Мой шестилетний сорванец с грохотом захлопывает дверцу, разворачивается ко мне и… делает лицо «я-не-я-и-вообще-мимо-проходил». Щеки его пылают. Глаза ерзают. Вина написана крупным шрифтом на лбу.

— Илюш… — тяну я растерянно, уже морально готовясь к чему угодно: от спрятанного котенка до чего посерьезнее. — Что там у тебя?

Он щурится на меня, как маленький подозрительный дед, и упрямо мотает головой.

Я тянусь к ручке и вновь под его возмущенным сопением открываю дверцу.

И замираю.

Внутри шкафа висит портрет. На меня строго смотрит Назар. В хоккейной форме. Суровый такой. С тем самым выражением, которым он пугает защитников.

К горлу подкатывает непонятное ощущение: смесь смеха, ступора и чего-то такого… острого, как укол адреналина.

— Обещай не ругаться, — вымаливает сыночек. — Ты же не разрешаешь плакаты вешать на стены. Вот я и спрятал его от тебя в шкаф! А хочешь… — он доверчиво прижимается ко мне, — я расскажу тебе кто это? Это самый крутой форвард в мире! Звезда хоккея! А еще — мой кумир! И когда я вырасту, стану похожим на него!

Он говорит это так восторженно, что у меня на секунду перехватывает дыхание.

А еще у меня дрожат пальцы.

Я опускаюсь на корточки, беру теплые ладошки в свои.

— Ты спрятал его, чтобы я не ругалась? — улыбаюсь мягко.

— Ну да… — он моргает. — Ты же не любишь, когда я… порчу мебель и стены. Но он мне тут очень нужен, понимаешь?!

— Да, — хмыкаю. Мне тоже Назар был очень нужен. Когда-то давно.

— Он самый крутой!!! Мам! Вот к нему на игру хоть разок бы съездить!!!

— А ты откуда про него знаешь?

— Нам тренер рассказывал! Да и вообще! Все про него знают! Как можно его не знать?!

— А портрет где взял?

— В журнале! — с гордостью выдыхает сын, любуясь результатами своих усилий. — Мне бабушка купила!

— М… спасибо бабушке…

— Ну мам!!!!! Ну можно он у меня будет висеть? Пожалуйста! Все равно не дам снять!

Илья воинственно закрывает спиной плакат и мотает головой, а я вздыхаю и соглашаюсь, как будто это не у меня сейчас треснуло что-то за ребрами:

— Ой, да пусть висит. Мне все равно, а тебе приятно.

— Спасибо, мамочка!!!

Только нежные объятия сына заставили меня сдержать лицо. Потому что это удар наотмашь.