АННА

Слова плотно заполняют пространство между нами, как капельки воды в дождь.

— Что именно? — интересуюсь я сухо, заранее готовая к какой-нибудь несусветной глупости.

Он ступает на шаг ближе.

— Не скажу сейчас.

Выглядит таким серьезным, будто предлагаем мне луну и космос. Я аж руками всплескиваю!

— Вот ты интриган! Семь лет прошло, Назар, — усмехаюсь я, не скрывая скепсиса. — Обходилась как-то и дальше обойдусь. Можешь у себя оставить. Или выбросить.

— Нет, — спокойно реагирует он. — Это плохая идея. На днях верну. Если бы знал, что точно встречу тебя здесь, то захватил бы с собой.

Смотрит упрямо, не отводя взгляда.

— А ты не знал?

— Наверняка нет. Но мне приятно, что мои предположения сбылись.

— Ладно. Так что же там? — настаиваю я, чувствуя, как тревога шевелится под ребрами.

— Узнаешь. Отдам на днях. На тренировке, — его голос становится мягче. — Тебе будет важнее увидеть, чем услышать.

Прежде чем я успеваю что-то возразить, он кивает коротко, поворачивается и уходит тяжелой, уверенной походкой человека, привыкшего решать, а не обсуждать. Я остаюсь стоять с полотенцем в оцепеневших руках, с ощущением, что в центр озера закинули крупный камень, а круги, расходящиеся по темной глади, доходят и до меня.

На тренировке мы с Черкассовым встречаемся через пару дней.

Она проходит по расписанию, все привычно, но с первых минут я ловлю себя на тревожном ощущении, которое никак не могу игнорировать.

Со стороны любой бы сказал, что все в порядке. Но я вижу другое: картина складывается переживательная.

Он не хромает, но компенсирует. Резкий старт с места теперь больше идет от толчка здоровой левой ногой, правая лишь доводит движение, экономя каждый процент нагрузки. При резких виражах он чуть позже переносит вес тела на проблемную сторону, как будто дает себе лишнюю долю секунды на подготовку. Это затормаживает его движения. Даже в простом катании по кругу есть неестественная плавность — не приятная глазу грация, а осторожность хищника, который ступает по тонкому льду, опасаясь провалиться в ледяную воду.

Я наблюдаю молча, отмечая каждую мелочь, как врач, который давно знает пациента и потому замечает изменения раньше показаний приборов.

Тренер не видит ничего… Или делает вид, что не видит.

Когда тренировка заканчивается, я дожидаюсь, пока ребята приблизятся, и подхожу к нему сбоку.

— Назар, — зову тихо. — Можно тебя на минуту?

Он нехотя, но идет. Мы останавливаемся у бортика, чуть в стороне.

— Что с коленом? — спрашиваю с беспокойством. — Боль усилилась?

Он выдыхает, будто заранее знал, о чем я спрошу.

— Да более-менее еще...

— Нет, — я качаю головой. — Ты экономишь движения. Я же вижу, как ты переступаешь. Ты раньше так не делал. Как будто тебя боль простреливает, когда отталкиваешься.

— Все-то ты видишь, Анют, — криво улыбается он.

— Потому что это моя работа, — отвечаю жестко. — Назар, мы ведь в одной команде. Не надо юлить. Пожалуйста.

Он смотрит куда-то поверх льда, долго молчит, а потом тихо говорит:

— Да. Хуже. Уже пару дней болит.

Я на мгновение опускаю веки, ругаясь про себя.

— Обезболы тебя не спасут. Пойдем, — зову его к себе вместе с двумя парнями, которые ждут обратной связи после предыдущего нашего разговора.

Проходим в кабинет.

Я обсуждаю с каждым из ребят отдельные моменты. Работаю на автопилоте, переключаясь между двумя молодыми защитниками, у одного — гипертонус в спине, другому надо проверить старый ушиб плеча. Выдаю рекомендации, назначаю процедуры, а все мое существо приковано к Назару, который молча сидит на стуле у стены, закинув ногу на колено, и смотрит в окно. Он здесь, но его мысли где-то далеко.

Я лишь краем глаза наблюдаю за ним, но остро чувствую его присутствие.

И вдруг я… Что это?

Только сейчас замечаю коробочку, лежащую на краю моего стола, рядом со стопкой историй болезней. В таких обычно дарят украшения: небольшая, бархатная, цвета темного винограда. Крышка открыта, будто кто-то долго разглядывал содержимое, а потом небрежно оставил драгоценность на столе. Тусклый, но живой серебристый блеск не ослепляет, как другие благородные металлы, а согревает временем и теплом. Он похож на лунное сияние, отражающееся в воде...

Я не сразу понимаю, что это.

Совсем непрофессионально замолкаю и переключаю внимание на странный сувенир.

Подхожу ближе, слегка наклоняясь и совершенно не заботясь о том, что скажут другие. Серебро играет на свету тихо, нет ни камешка. С душераздирающим трепетом я касаюсь подушечкой пальца знакомой до боли подвески...

Мое сердце пропускает удар. А затем начинает колотиться с такой силой, что, кажется, его слышат все присутствующие в кабинете. Я, не отдавая себе отчета, подношу коробочку ближе к глазам, закрывая ее от посторонних глаз собою. На мгновение забываю и про парней, и про Назара, про все на свете.

Внутри, на гладком шелке, лежит… оно. Такое маленькое изящное серебряное сердечко на тонком, как паутинка, браслете. С той самой царапинкой на левой стороне, которую оставила сухая ветка, когда я упала с забора возле высокой яблони. Дедушка подарил мне браслет на тринадцать лет. Он сказал тогда, смеясь: «Носи, внучка, это твой талисман. И будь счастлива. Пусть в твоем сердце живет настоящая любовь. И чтоб как ни у кого».

А потом я потеряла его в нашу единственную зиму с Назаром. Плакала невозможно! Кроме теплых воспоминаний, это была единственная ниточка, связывающая меня с пропавшим без вести дедушкой. Он вышел в один день из дома и больше не вернулся. Поиски не увенчались успехом.

Я так убивалась, когда не обнаружила на запястье браслет, мне было так горько… словно я потеряла дедушку дважды.

Назар, пытаясь меня утешить, подарил мне взамен другое сердце — платиновое, усыпанное бриллиантами. Безупречное, но… пустое, как и наши отношения. Сейчас оно лежит дома на дне шкатулки, красивое и чужое. А это — такое родное! Которое я считала навсегда утерянным.

Резко оборачиваясь, я встречаю взгляд Назара. На его лице нет ни торжества, ни улыбки: только глубокая, сосредоточенная серьезность. Боковым зрением я подмечаю, что ребята переглядываются, кто-то тихо прокашливается от неловкости, догадавшись, от кого подарок, но не улавливая всю глубину молчаливого жеста. В воздухе повисает напряженное неловкое молчание. Парни чувствуют, что стали лишними.

Пальцы резко закрывают крышку, я убираю коробочку в верхний выдвижной ящик стола. Звук щелчка кажется невероятно громким. Возвращаюсь к работе, голос мой звучит немного ниже обычного, но я довожу консультации до конца. Парни, проявив такт, быстро и молчаливо ретируются.

Дверь за их спинами закрывается. Мы остаемся с Назаром наедине.

Когда дедушка подарил мне серебряный браслетик, сказал, что наше сердце и есть память, и если ее беречь, то важное никогда не забудется и не потеряется. И Назар, получается, неосознанно сберег мое сердечко… Серебряное, то есть.

Я так плакала, когда браслет расстегнулся и исчез, будто вместе с ним ушел кусок того времени, что уже не вернуть. Как и дедушку.

Новая дорогая безделушка не смогла заменить мне утерянную память, не смогла стать моим новым талисманом.

— Эм… Спасибо, — проговариваю сбивчиво. Голос дрожит, и я не пытаюсь это скрыть. — Это для меня гораздо важнее, чем кажется.

— Я помню, — просто отвечает он. Ничего не добавляя.

Перевожу дыхание, собираясь с мыслями.

— Теперь о колене, — я наконец переключаюсь на работу. — Когда состояние ухудшилось?

— Пару дней как.

— В бассейне ты выглядел здоровым.

— В воде легче, — пожимает плечами он. — Да и привык я уже к этой боли. Она почти часть меня. Ее нельзя вылечить. Уже.

— Поэтому ты вернулся? — ступаю я на запретную территорию.

— Контракт не продлили. Попросили уйти. Красиво и по собственному желанию. Молодым и здоровым место нужнее. А они нужнее команде.

— А тебе нужен перерыв, Назар. Ситуация ухудшается, нагрузки запредельные. Риск разрыва зашкаливает. Если продолжать в том же духе, ты не просто ухудшишь картину — ты поставишь крест на карьере. Ты идешь по тонкому льду и в какой-то момент провалишься.

— Я ключевой форвард, — возражает он. — Я не могу сняться. Пока получается играть — я играю. Тем более… мне и так недолго осталось. Я уже не могу полноценно конкурировать со здоровыми ребятами. Могу только научить своих из команды всему, что умею сам.

— Ты как загнанная лошадь, Назар, — тихо добиваю его, приближаясь. Каждое слово проговариваю так, чтобы било точно в цель. — Ты замечательный спортсмен. Блестящий хоккеист. Но даже лучшие должны вовремя остановиться. Понимаешь?

— Да кому это нужно? — он горько усмехается, не отводя взгляд. — Лично мне — нет. Мне нужно ползти вперед, пока не рухнул. И все.

— Тем, кто тебя любит! — вырывается у меня. Мое сердце бешено стучит, подгоняя. — Для кого ты близкий и родной человек!

— Меня ждет только лед и рев трибун, — его голос срывается, становится тихим и разбитым. — Все. Больше в моей жизни ничего нет. А от тех, кому я был нужен… сам отказался. По глупости. Так зачем? Зачем останавливаться, если за плечами нет ничего по-настоящему ценного? Какая разница, черт с ним, с коленом. Хотя бы команде буду полезен.

— Это неправда, — шепчу я. Слезы подступают к горлу, но я не позволю им прорваться. — Это совсем не так!

— Это так, — упрямо твердит он, и в его глазах пустыня, выжженная одиночеством и чем-то еще, чему не подобрать слов.

И тогда та последняя стена во мне, которую я берегла все эти годы, рушится с тихим гулом. Страх, гордость, обида — все это рассыпается в прах перед тем, что я вижу в Назаре сейчас. Он надломлен и стоит на краю пропасти, подгоняемый разочарованием, но я не могу позволить ему упасть. Даже если между нами все давно уже кончено. Я не могу к нему относиться как к постороннему.

— Нет, Назар, — упрямлюсь я, и мой голос звучит странно четко. — Кому-то ты очень даже нужен. Безмерно.

Его брови сходятся над переносицей. В бездонных глазах сквозь пелену усталости мелькает искра — яркая и такая живая…

— Готова привести пример?

Я безотчетно ритмично глотаю воздух, наполняя им легкие. И выпускаю наружу ту правду, что, сжигая меня изнутри, перевешивает все:

— Ты нужен Илюше!

Оглушительное признание взрывается как фейерверк. Назар не шелохнулся, лишь глаза его становятся темнее. Медленно поднявшись, он теперь возвышается надо мной.

— Аня, — его хриплый голос берет за душу. — Я могу хотя бы сейчас услышать правду? Пожалуйста.

Жар приливает к моим щекам.

— Какую именно? — несмело уточняю я, не веря в то, что читаю в его глазах. Он уже знает. Он точно знал ДО сегодняшнего разговора!

Назар смотрит на меня открыто, в его взгляде нет больше защитных стен. Только голая беззащитная мольба:

— Что я его отец.