Назначенное наказание длилось уже третий день, и если первые два оно состояло в перетаскивании разнообразных ящиков, бочек и тюков, то теперь интендант — дородный, вечно хмурый тип с презрительно оттопыренной нижней губой — решил, что двое наказанных нужнее всего у канатного склада. Здание это стояло на дальнем конце Арсенала, почти у выхода из внутренней гавани, а поручение состояло в том, чтобы перебрать и расплести целую груду старых истрёпанных канатов.

Работа, на первый взгляд несложная, оказалась монотонной и изматывающей понемногу, исподволь. После первого часа парни смотрели на канатные обрывки с нескрываемым отвращением. После второго, когда пальцы начали кровоточить из-за множества заусенцев, задание понемногу стало превращаться в настоящую пытку. Вдобавок солнце, с утра то и дело скрывавшееся за быстро бегущими облаками, всё-таки выбралось на небосклон и, подходя к зениту, принялось жарить нещадно.

Когда из маленькой траттории, спрятавшейся за церковью Сан-Бьяджо, пришёл сын хозяина с корзинкой — в полдень «арестантам» полагался обед и получасовой перерыв — русский и черногорец с жадностью набросились на разлитый по грубым глиняным мискам рыбный суп и толстые ломти хлеба. Горшочек с варевом, принесённый мальчиком, опустел в несколько минут, как и кувшин сильно разбавленного красного вина. Посуда была уложена в корзинку, посыльный ушёл, а Драган и Борис устроились у стены склада, где была хоть какая-то тень.

Ни вчера, ни позавчера они не заговаривали друг с другом, и даже не встречались взглядами, так что Владич изрядно удивился, когда Протасов, пошарив у себя по карманам, вдруг протянул ему раскрытый портсигар:

— Позвольте вас угостить, сеньор Вакка?

Кинув растерянный взгляд на бумажные «гильзы», аккуратно уложенные в два ряда, Драган лишь развёл руками:

— Я не курю.

Гардемарин, секунду-две исподлобья рассматривавший собеседника, посмотрел на портсигар, потом вздохнул, закрыл его и убрал в карман.

— Я тоже, — признался он.

— А…

— Это брата. У него их пять штук, вот я один и позаимствовал.

— Это сигареты?

— Папиросы. Русское изобретение, — не без гордости заметил Борис, снова искоса взглянув на коллегу по несчастью.

— Ваш брат разве не заметит пропажу? — поинтересовался «Гаспар Вакка».

— Не заметит, — небрежно махнул рукой Протасов. — Он их для того и держит, чтобы дарить.

— То есть как это?

— Нет ничего проще, как в процессе беседы достать портсигар, предложить угоститься, а когда собеседник похвалит вещицу — вручить в качестве подарка.

— Не накладно ли будет, одаривать всех встречных? — черногорец не смог сдержать усмешки.

— Не накладно, — в свою очередь ухмыльнулся граф. — Это посеребрённая латунь, а не чистое серебро. Но дарёному коню, как известно, в зубы не смотрят. К тому же портсигары в самом деле выполнены со вкусом — вот, взгляните на крышку, — он снова достал металлическую коробочку и протянул её черногорцу. На крышке был выбит гордо вскинувший голову олень с ветвистыми рогами, замерший среди лесной чащи. — А для курильщика и сами папиросы интересны.

— Ловко, — оценил Владич, возвращая портсигар. — Кто же ваш брат, что ему так необходимы подарки для собеседников?

— Секретарь посольства. Вы его видели. Он предлагал капитану отправить меня на двадцать дней на гауптвахту, — гардемарин нерешительно протянул портсигар коллеге по наказанию. — Может, всё-таки возьмёте?

— Я же не курю. Да и портсигар не ваш.

Протасов нахмурился и с минуту молчал, прикусив нижнюю губу и о чём-то напряжённо размышляя. Потом, резко вскинув голову, глаза в глаза посмотрел на сидящего рядом черногорца.

— Хочу извиниться, сеньор Вакка.

— За что?

— За свою несдержанность.

Драган настороженно прищурился:

— Вы извиняетесь за дуэль?

— Нет. Дуэль вышла знатная, — Борис залихватски хлопнул себя по боку, но тут же поморщился. Владич знал, что под матросской курткой тело гардемарина туго перебинтовано, и что раны, оставленные кортиком молодого господаря, только-только начали заживать. У самого черногорца точно такая же повязка стягивала предплечье до сих пор саднящей левой руки.

Русский помолчал секунду-две и продолжил:

— Хочу извиниться именно за несдержанность, из-за которой я во время дуэли… Вышел за рамки правил.

— А… — понимающе кивнул «Гаспар Вакка».

— Да.

— Так это не было намеренно?

— За кого вы меня принимаете?! — Борис даже дёрнулся, будто собираясь вскочить на ноги.

— Не кипятитесь, сеньор граф. Вы же только что извинялись за несдержанность.

Сердито сопящий Протасов разом остыл и, коротко хохотнув, снова опёрся спиной о прохладную кирпичную стену:

— Ваша правда. Эдак мне нужно будет извиняться дважды.

— Не нужно. Я подозревал, что там, в саду, всё вышло случайно, так что извинения приняты.

— Если извинения приняты — я бы также хотел вас поблагодарить за ваше заявление капитану. Вы ведь спокойно могли промолчать. Почему не промолчали?

— Потому что это было бы подло, — медленно, будто рассуждая, сказал Драган. — В конце концов, я жаждал этой стычки не меньше вашего.

— При этом мы оба знаем, что причин для неё не было ровным счётом никаких, — рассеянно заметил Борис, отрывая с каната, на котором сидел, комочек затвердевшей смолы, и кидая его в воду.

— Пожалуй.

Гардемарин вдруг снова принялся рыться по карманам, а потом протянул черногорцу наваху с широким, чуть изогнутым лезвием.

— Что это? — непонимающе нахмурился Владич.

— Это — моё. Примите в подарок.

— Вам непременно хочется меня чем-то одарить?

Складной нож на раскрытой ладони русского слегка качнулся, словно тот взвешивал его — или свои слова.

— Думаю, человека чести нельзя одарить за то, что он поступает как человек чести.

Молодой господарь склонил голову в знак согласия.

— В то же время я обязан вам жизнью. Надеюсь, когда-нибудь мне представится шанс оплатить этот долг — а пока пусть нож будет у вас. Как напоминание.

— Не уверен, что смог бы вас убить, — тихо заметил черногорец.

— Счастье, что мне не пришлось проверить. И даже если так — не забывайте: мне обещали кандалы и разжалование, а это… — гардемарин покачал головой.

— Я слышал, что в России считается дурной приметой дарить клинок? — Драган рассматривал наваху, но не делал ни малейшего движения, чтобы взять её.

— Суеверия, — усмехнулся Борис, но тут же посерьёзнел. — Впрочем, на такой случай у нас принято давать взамен мелкую монетку.

Владич улыбнулся и, в свою очередь пошарив по карманам, извлёк серебряную лиру. Монета легла на ладонь русского, сложенный нож рукояткой вперёд перекочевал в руки черногорца.

* * *

Пятнадцатилетний гардемарин последнего курса навигацкой школы повис на левой руке, уцепившись за карниз крыши. Правой рукой нашарил ниже по стене массивный оконный сандрик, перехватился, повис уже на нём — и сразу вслед за тем нащупал ногой подоконник. Носком сапога осторожно открыл скрипучие деревянные ставни, толкнул остеклённые створки — и шагнул в раскрытое окно. Метрах в десяти ниже этого окна, едва различимое в темноте по редким проблескам луны на острых рёбрах мелких волн, тихо шелестело море.

Парень неслышно, как кошка, соскользнул с подоконника на паркет, оглянулся не без самодовольства на распахнутое окно, потом потянулся и шагнул к постели.

— Нет смысла ложиться всего на пару часов.

Скрипнуло колёсико, и едва тлеющий на фитиле керосиновой лампы огонёк разгорелся, осветив стол и кресло возле него. Капитан Балач, которому шёл уже девяносто первый год, поднялся на ноги. Двигался он медленно, с трудом. Усы и волосы за минувшие десять лет стали длиннее, морщины глубже врезались в кожу, и мелкая дрожь рук, похожая на лихорадочный озноб, не оставляла слабеющее тело ни на секунду. Только глаза остались такими же, как прежде — зоркие глаза моряка, привыкшего всматриваться в просторы бескрайней сини неба и моря, сливающихся у горизонта в единое целое.

— Я не хотел разбудить вас, наставник, — молодой Владич говорил спокойно, хотя тем временем лихорадочно соображал, как ему лучше поступить, и что именно известно хозяину дома, а о чём тот может только догадываться.

— Очень любезно с твоей стороны, — кивнул Вук. Движение головы получилось каким-то птичьим, чуть дёрганым и неровным. — Полагаю, ты также не забыл, что сегодня у тебя экзамен?

— Я помню, наставник.

— В таком случае, мы имеем дело с обычной беспечностью юности, — вздохнул капитан и взял в правую руку узловатую трость, прислонённую к подлокотнику кресла. Опираясь на неё, Балач сделал несколько шагов, и теперь их с учеником разделял какой-то метр. — Ты, разумеется, уверен в своих силах и в том, что справишься не хуже других?

Драган почёл за лучшее промолчать. Длинные усы старика шевельнулись, обозначая насмешливую улыбку:

— Благоразумно. Не говори, если нечего сказать. Люция — красивая девушка.

Парень ожидал расспросов, но прямое утверждение застало его врасплох, и гардемарин с тревогой взглянул на наставника. Ухмылка Вука стала шире:

— Я не собираюсь поучать тебя, а тем более осуждать. Хотя несколько неразумно возвращаться после свидания по ночным крышам и пробираться в свою комнату через окно. Тебя могли бы принять за вора.

— Не одни лишь воры гуляют ночью по венецианским крышам, — осторожно заметил Драган.

— Как ты намерен поступить?

Молодой Владич задумался. Наставник терпеливо ждал, опершись обеими руками на свою трость. Наконец, парень заговорил, тщательно выбирая слова:

— Я не могу жениться на Люции.

— Не можешь, — согласился Балач.

— Сегодня последний экзамен. Через неделю я получу назначение и, скорее всего, уеду из Венеции. Может быть, я уже никогда сюда не вернусь.

Глаза под белоснежными бровями недобро сощурились:

— Ты хочешь сказать, что собираешься попросту скрыться?

Драган хотел было заметить на это, что он не давал никаких обещаний, и потому не имеет обязательств. Но что-то в тоне старика заставило его передумать, и вместо оправданий парень хмуро заявил:

— У меня ничего нет, кроме имени. Да и имя не моё, это лишь слова в паспорте.

— Сегодня твоя бабушка получила письмо. Её брат, аббат Стефан, взят под стражу и заключён в Цитадель в Которе.

— За что? — изумился Драган.

— В Далмации неспокойно, — пожал плечами Вук. — Австрийцы, хоть и играют сейчас роль арбитра между османами и повстанцами, на деле сами не прочь отхватить для себя кусок Боснии или Герцеговины. А то и от обеих разом. Проблема в том, что в их собственных владениях в любую минуту может начаться очередной бунт, ведь под боком такой соблазнительный пример почти что успеха. Думаю, арест Стефана — просто превентивная мера. Не удивлюсь, если в Цитадели сейчас оказались все, кто занимает хоть сколько-то видное положение в Далмации, но при этом не поддерживает австрийцев.

— А как же мартовское перемирие?

— Перемирие — это не настоящий мир. Из двух месяцев один уже прошёл, и к тому времени, когда в мае начнутся переговоры, закончится второй. Пушки могут загрохотать на следующий же день после встречи делегатов.

— Похоже, что дома заваривается основательная каша, — задумчиво пробормотал гардемарин, садясь на край кровати. — Только что с того? Это уже не раз было и, наверное, ещё не раз будет. Бунт, множество мелких стычек, одно-два крупных сражения. Потом склоки между вождями, поражение и казни тех, кто не успел погибнуть в боях. Даже удивительно, что османы раз за разом высылают против повстанцев армии — ведь достаточно было бы просто немного подождать, чтобы те передрались друг с другом.

— Верно, — кивнул капитан Балач. — Однако есть одно обстоятельство, которое отличает нынешние события.

— Какое?

— Сегодня ты сдашь экзамен. Получишь свой патент гардемарина и простишься с Люцией. А завтра — отправишься домой.

* * *

Дорогой читатель!

Большое спасибо, что заглянул! Надеюсь, история показалась тебе интересной.

Возможно, тебе будет также любопытно познакомиться с циклом «Пражские приключения». Здесь герой попадает из России XXI века в Золотую Прагу императора Рудольфа, в альтернативный мир XVI столетия, где легенды и сказки, привидения и алхимики, люди и нелюди живут своей жизнью, и где нашему попаданцу предстоит найти свой новый дом и самого себя.

Первая книга цикла лежит тут: https://www.litres.ru/72808897/