Кролик был пушистым и тёплым. Он доверчиво позволил взять себя в руки и принялся обнюхивать куртку мальчика. Тот же, держа на руках зверька, недоумённо посмотрел на наставника, но почти сразу недоумение на лице сменилось испугом.

— Да, — кивнул капитан Балач, подтверждая догадку ученика.

— Я не смогу, — неуверенно произнёс Драган, невольно опуская голову и вглядываясь в большие глаза кролика.

— Посмотри на меня.

Зверёк прижал уши и, похоже, вознамерился задремать на руках маленького человека.

— Посмотри на меня, мальчик.

Мальчишечьи глаза встретились с глазами старого моряка.

— Это необходимо. Ты не узнаешь, что такое кровь, пока не коснёшься крови. Сейчас это кровь животного, но у человека она тоже красная, а тебе, может быть, придётся когда-то убить человека. Или ты предпочтёшь умереть сам?

Десятилетний Драган снова посмотрел на зверька и прерывисто вздохнул, не зная, что ответить. Кролик закрыл глаза.

— Посмотри на меня, господарь Владич.

Это обращение заставило ученика вздрогнуть. Снова взгляд его встретился со взглядом наставника.

— Каждый выбирает сам, каким ему быть — жестоким или милосердным. Этот выбор никто не может отнять и никто не может сделать его за тебя. Ты помнишь, чему я тебя учил?

— Да, — тихо пробормотал Драган.

— Не слышу.

— Да!

— Убивай, если требуется, но убивай без жестокости, — отчеканил наставник, протягивая ученику свой кортик. — Боль, страх, мучения отдают гораздо больше силы, но эта сила чаще всего сжигает того, кто пытается ею овладеть. Сжигает дотла. Исключения бывают, но крайне редко. К тому же, — капитан Балач провёл рукой по прижатым ушам кролика, на миг задержал ладонь на пушистой спине, — если ты убиваешь без ненависти, быстро и чисто, однажды ты сумеешь договориться со своей совестью.

Мальчик, сжав в ладони рукоять кортика, непонимающе нахмурился. Старик невесело усмехнулся:

— Отнятая жизнь — это всё равно отнятая жизнь. Даже если это жизнь заклятого врага.

Узловатые пальцы цепко впились в загривок кролика, и в ту же секунду Драган, прикусив губу, чтобы не закричать в голос, полоснул кортиком по горлу зверька. Следом мальчик резанул лезвием по собственной ладони — от волнения глубже, чем требовалось — и мир вокруг него взорвался, рассыпаясь на мириады осколков, как рассыпается ударившаяся о каменный пол стеклянная ваза.

* * *

— Спит, — коротко пояснил Вук, неспешно зажигая свечи в массивном подсвечнике.

— Как всё прошло?

— Лучше, чем я ожидал.

— Он справился? — Милица с тревогой всматривалась в лицо капитана. Балач передёрнул плечами:

— Справился, конечно.

— Тогда почему ты такой?

— Какой?

— Недовольный.

Старик хмыкнул, искоса поглядел на собеседницу, потом медленно прошёл к креслу и тяжело опустился на мягкие подушки.

— Пожалуй, пора обзавестись тростью, — пожаловался он. — Ноги стали плохо слушаться.

— Дело ведь не в ногах.

Капитан поморщился, массируя ладонью правое колено — слишком тщательно и демонстративно, чтобы Милица поверила, будто колено в самом деле доставляет ему столько хлопот.

— Помнишь, когда вы приехали, я предупреждал тебя, что мальчик слаб?

— Конечно.

— Сейчас я могу добавить к этому, что он боится.

— Чего? — непонимающе заморгала старуха.

— Крови. Он попросту боится вида крови. Когда сегодня он резал кролика, то чуть не потерял сознание. Может быть, это пройдёт со временем, а, может, не пройдёт никогда.

— Я могу чем-то помочь?

Балач покачал головой:

— Лучшее, что ты можешь сделать — не вмешиваться. И, пожалуй, не быть к нему чрезмерно строгой. Наши занятия и без того выматывают мальчика, а если ему ещё приходится сталкиваться с холодностью с твоей стороны, это тяготит вдвойне. Уж я-то знаю, — чуть тише добавил Вук и отвернулся, разглядывая пляшущие на лёгком сквозняке огоньки свечей.

— Меня так воспитали, — Милица, обняв себя за плечи, принялась расхаживать перед большим столом на массивных резных ножках, который обычно накрывали только к обеду. — И своих сыновей я воспитала так же. Лишняя нежность ослабляет душу.

Капитан фыркнул и старуха с удивлением оглянулась на него.

— Какая чушь, — заметил Балач, принимаясь разминать левое колено. — И какое счастье, что твой внук — это всё-таки не твой сын.

— О чём ты?

— О том, что он успел узнать нежность материнской любви. Да, мальчик боится крови, и потому действует несколько торопливо. Он выполняет порученное с таким же отчаянием, с каким бросаются в заранее проигранный бой. Но он в него всё-таки бросается.

Милица остановилась, размышляя над словами капитана.

— А когда он уже там, внутри — начинается совершенно другая песня, — многозначительно добавил Балач. — Если я проживу достаточно долго, чтобы завершить его обучение…

— То что?

— То я ещё, возможно, возьму назад свои слова о его слабости.

* * *

Двенадцатилетний подросток и его наставник возвращались из школы навигаторов, куда сегодня официально был зачислен молодой сеньор Гаспар Вакка, уроженец Сардинии, прибывший, чтобы пройти трёхлетнее обучение гардемарина. В худом высоком пареньке с тёмными волосами и сосредоточенно нахмуренными бровями не осталось ничего от пятилетнего мальчишки, убежавшего с бабушкой из разорённого поместья. Изменились даже глаза: в карих радужках перестал появляться страх, редко стала мелькать в них и нерешительность. Чаще всего взгляд молодого господаря Владича был спокойным и внимательным, но при этом совершенно бесстрастным.

Как и пророчил капитан Балач, мальчик перестал бояться крови. Внутренне он не испытывал никакой приязни к необходимости резать кроликов, кур или молочных поросят, но рассматривал это именно как необходимость. Драган научился вбирать источаемую кровью силу без остатка, направлять её и формировать так, как этого требовал на занятиях наставник, и как желал он сам. Однако жажда мести так и не проснулась в нём, к великому разочарованию старой Милицы. Внук видел это и понимал, хотя они с бабушкой никогда не говорили ни о Которе, ни о потерянном доме, ни о тех, кто остался лежать там, в вытоптанном овцами загоне и на прибрежной гальке, отдав свои жизни, чтобы мог жить Драган.

Он знал, что однажды придётся вернуться и выплатить сполна накопившийся долг, на который уже семь лет росли проценты — но для господаря Владича это не было чем-то глубоко личным, затрагивающим тончайшие струны души. Скорее его мысли о будущем напоминали тщательно просчитанную шахматную партию, а конечная цель походила на счёт, выставляемый после долгого праздника ресторатором. Вежливый и безукоризненно точный, вплоть до последней чентезимо.

— Гаспар! Эй, Гаспар!

Драган, погружённый в свои мысли, не сразу сообразил, что наставник обращается к нему. Подросток оглянулся на старика, а тот указал своей тростью на море:

— Посмотри, какая красота.

Они успели обогнуть по периметру гавань Арсенала и добраться до протяжённой и неширокой горловины её входа, откуда был прекрасно виден внешний рейд. Здесь, бок о бок с двумя приземистыми мониторами, стоял на якоре великолепный трёхмачтовый корабль. Между фок-мачтой и грот-мачтой над чёрными бортами возвышалась массивная жёлтая труба с чёрной полосой поверху. На мачтах и на палубе копошились крохотные фигурки матросов.

— Что это, учитель? — Драган с интересом рассматривал необычного вида судно с почти прямым, будто срубленным, форштевнем, и такой же кормой. Неожиданно для него, ответил не Балач, а человек, который как раз выбирался на пирс из причалившей шлюпки.

— Это — будущее, сеньоры.

Голос незнакомца произносил итальянские слова правильно, но с каким-то странным акцентом, немного напоминающим акцент самих черногорцев. Вук с некоторым подозрением посмотрел на говорящего.

Человек был молод — лет двадцати, не больше — и одет в гражданское. Один матрос, выскочив на пирс первым, помогал незнакомцу вылезти из шлюпки, остальные бесстрастно замерли с поднятыми вертикально вверх вёслами. На корме шлюпки сидел офицер в чёрном мундире с золотыми эполетами, и с не меньшей подозрительностью, чем старый капитан, рассматривал стоящих на пирсе. Драган с удивлением заметил, что надписи на чёрных лентах матросских бескозырок выполнены кириллицей, хотя и несколько иной, чем привычная ему сербская. Он попытался было прочесть название, однако незнакомец опередил старания подростка:

— Его Императорского Величества Балтийского флота броненосный крейсер «Князь Пожарский», — мужчина слегка кивнул, и Балач поклонился в ответ — ровно настолько же опустив подбородок, насколько это сделал чужеземец. Тот, оценив педантичность Вука, усмехнулся.

— Я слышал об этом проекте, — заметил старик. — Говорят, в английском Адмиралтействе пришли в бешенство, когда узнали, что впервые за несколько веков кто-то опередил Альбион.

Незнакомец слегка прищурился, но в этой гримасе сквозило скорее нечто сообщническое и весёлое, чем недоброе:

— Да, я тоже что-то такое слышал, — согласился он. — При всём уважении к британским морякам, в этот раз они пришли вторыми.

И, снова слегка склонив голову в знак прощания, мужчина зашагал прочь по пирсу. Офицер в шлюпке продолжал с подозрением рассматривать старика и мальчика, и те тоже, не спеша, направились прочь.

* * *

Миновала неделя или две, когда Вук Балач получил приглашение на приём, который устраивали в Арсенале в честь посетившего Венецию российского корабля. Приглашение это было в большей степени признанием его прежних заслуг, чем отражением нынешнего скромного положения. Каким-то чудом в многочисленных канцеляриях не упустили из виду, что старый преподаватель из навигацкой школы сражался плечом к плечу с Манином и Томазео, а поскольку и десятилетие освобождения от австрийцев было не за горами, поводов позвать капитана на праздник оказалось предостаточно. Вук же взял с собой Драгана, решив, что мальчишке будет полезно хотя бы в таком виде соприкоснуться со светской жизнью.

Приём, впрочем, оказался для молодого Владича на редкость скучным. Он переминался с ноги на ногу позади наставника, который беседовал то с одним, то с другим знакомым — Балач, основательно пустивший корни в Венеции, знал многих из гостей на этом вечере. Ровесников же Драгана на приёме было совсем немного: два-три ученика выпускного класса из навигацкой школы (разумеется, самых блестящих, призванных продемонстрировать заморским гостям, что и Италия идёт в ногу со временем в вопросах морских наук), да четвёрка гардемаринов с корабля.

Последними явно верховодил невысокий широкоплечий брюнет, по виду только на два-три года старше самого Владича. Лицо парня, в целом приятное, из-за выдающейся вперёд нижней челюсти и изогнутой правой брови постоянно имело полунасмешливое-полупрезрительное выражение. Он уже несколько раз оглядел зал, и ученик Балача успел заметить, как брюнет, рассматривая его через толпу прогуливающихся и беседующих гостей, что-то сказал приятелям. Те рассмеялись.

Ужин, по воцарившейся сравнительно недавно моде, был организован в виде фуршета. Под строгим взглядом наставника Драган, протянувший было руку к рюмке с отливающим рубином кампари, замер на мгновение, а затем взял стакан апельсинового сока — и почти тут же снова услышал чуть позади и правее себя разноголосое хихиканье. Обернувшись, он встретился взглядом с предводителем русских гардемаринов, приятели которого продолжали ухмыляться. Брюнет, ничуть не смущаясь, в два шага оказался рядом с молодым Владичем и, подхватив рюмку с кампари, которую тот прежде намечал для себя, с лёгким поклоном отсалютовал черногорцу:

— За дружбу наших стран, сеньор!

Драган молча приподнял свой стакан.

— Жаль, что ваш батюшка так строг в отношении напитков, — небрежно заметил собеседник, осушая рюмку. — Отменный кампари.

— Это мой наставник, а не батюшка, — с равнодушным видом пояснил Владич, в свою очередь делая глоток из стакана.

— Вот как?

— Именно.

— С кем же тогда имею честь?

— Гаспар Вакка, к вашим услугам. А вы, сеньор?

— Борис Протасов, — гардемарин прищёлкнул каблуками.

— Простите, я плохо знаю российские родословные. Вы из благородного дома?

По лицу брюнета скользнула тень неудовольствия.

— Разумеется. Мой дед, граф Протасов, был обер-прокурором Святейшего синода.

Драган чуть склонил голову, показывая, что принял это к сведению. Ему надоел скучный приём, а ещё больше надоели гардемарины, почему-то избравшие паренька объектом своего интереса и, видимо, шуток. Поэтому в наклоне головы господаря была точно отмеренная доля сарказма — и собеседник эту долю заметил.

— Видимо, вы не знаете, что такое Святейший синод? Впрочем, возможно, это и ни к чему любителю говядины…

Подколка вышла бы отличной — Драган даже внутренне оценил попытку Бориса, ведь «vacca» в самом деле означало «корова», и вполне могло сойти за фамилию простолюдина. Но «Гаспар Вакка» был всего лишь маской, так что черногорец и носил эту личность, как маску — а потому не питал к ней ровным счётом никаких чувств. Однако в долгу ученик Балача не остался:

— Да, я предпочитаю говядину. А вы, наверное, свинину?

Чёрные глаза Протасова вспыхнули, и на какое-то мгновение Драгану показалось, что тот прямо сейчас попытается ударить его. Однако гардемарин сдержался. С деланным равнодушием он обвёл взглядом зал, потом снова посмотрел на собеседника и сказал:

— Здесь жарко, столько народу собралось. Не желаете ли составить нам компанию в саду?

— С удовольствием, — усмехнулся «Гаспар Вакка». Пожалуй, в этот момент он бы безмерно удивился, если б посмотрел на себя со стороны: впервые в жизни в движении губ подростка проскользнуло нечто от хищного оскала, который он сам лишь один-единственный раз видел на лице бабушки.