— Рюмку аперитива, сеньор коррехидор, — с изыскан­ной вежливостью предложила донья Элота, подавая гостю рюмку и стараясь держаться как можно изящнее.

Коррехидор взял рюмку, наслаждаясь соблазнитель­ным ароматом, исходившим от темной жидкости. Пре­восходный гиндадо[46]. Коррехидор сразу почувствовал неприятную сухость в горле и непреодолимое томление в желудке, но из вежливости приходилось ждать, так как его жена и священник продолжали светскую беседу, в ко­торую дон Энкарно время от времени вставлял слово, правда, не всегда кстати. Все с равнодушным видом дер­жали рюмки в руках. Наконец коррехидор не выдержал.

- Ваше здоровье! — произнес он, приподняв рюмку, затем поднес ее к губам и неторопливо выпил. Живитель­ный нектар огнем разлился по его крови. Коррехидор, не удержавшись, причмокнул, потом крякнул, выражая восхищение прекрасным ликером. Глаза его увлажнились и радостно засияли. Священник смотрел на коррехидора со снисходительной улыбкой. Он, как и все остальные, лишь пригубил. Коррехидор, показывая на свою пустую рюмку, громогласно заявил:

- Сеньоры, ликер создан для того, чтобы его пили. Пейте же.

Все согласились с коррехидором. Элота вновь напол­нила рюмки.

После первых глотков языки развязались. Коррехидор оживился и болтал, не умолкая, пересыпая свою речь остротами. Разговор шел то на испанском, то на кечуа. Священник состязался с коррехидором в ораторском ис­кусстве и, когда чувствовал, что тот его забивает, прибе­гал к древней латыни. Донья Элота между тем то и дело выходила по хозяйству, а жена коррехидора занялась ребятишками, так как один из них успел отодрать от стены большой кусок обоев, а другой сбил свечку, горев­шую перед Гвадалупе.

По настоянию коррехидора выпили еще. Шутки и уморительные анекдоты одни за другими слетали с уст коррехидора и дона Энкарно. Священник смеялся вместе со всеми, однако на слишком вольные каламбуры смотрел неодобрительно. Уже после третьей рюмки ему показалось, что лицо жены коррехидора несколько напоминает непорочный лик Гвадалупской девы. Выпив еще рюмку, священник попытался отгадать тайну этого сходства. Он перевел взгляд с мраморного лика на лицо женщины. Перестав слушать остроты коррехидора и грубые шутки отца, он весь погрузился в созерцание. Странно! Ну что может быть общего? Лик святой был таким хрупким, нежным, а лицо женщины таким, земным. Один образ изваян из мрамора, другой сотворен из живой плоти... Он остановил себя и, чтобы отвлечься от этих греховных мыслей, вмешался в политический спор, возникший между его отцом и коррехидором... Политика... Итак, го­ворили о политике... Но разве возможно, чтобы взгляд земной женщины выражал такое же целомудрие, как и взор мраморной девственницы? И тем не менее это так. Какие большие восторженные глаза! Но они ни на минуту не оставались неподвижными, не то что у святой, им надо было смотреть за детьми...

Коррехидор, как и священник, был занят сравнением двух образов. Прямо перед ним висел фотопортрет дона Энкарно, а оригинал сидел как раз под своим изображе­нием. Смотря то на чоло, то на портрет, коррехидор размышлял: «Как подурнел этот человек! Как изменили его годы. Подумать только, чтобы этот массивный мужчина с огромным животом, бесформенными, заплывшими жи­ром плечами, с безобразным, одутловатым, дрожащим, словно желатин, лицом был когда-то статным юношей, таким, как он изображен на портрете. Вот донья Элота совсем другое дело... Рядом с портретом мужа висит ее портрет. Какая она была красавица! Сейчас она подли­вает ликер в рюмки. Она почти не изменилась, разве что немного пополнела. Но на лице ни единой морщинки. Необыкновенная женщина!.. А ведь ей не так уж мало лет. Она похожа на золотистый персик, забытый на ветке. Если сорвать такой сочный персик, он по виду ничем не отличается от только что созревшего, зато ка­кой аромат, какая сладость!..» Коррехидор невольно вспомнил одно событие, когда стал сравнивать портрет доньи Элоты с оригиналом.

Коррехидор не случайно с таким увлечением рассма­тривал пышную чолу. Ведь он был не кем иным, как до­ном Седесиасом де Кодесидо, идальго до мозга костей, с которым мы уже познакомились. Его генеалогическое дерево корнями своими уходило в очень далекие времена. Да, поистине древний род. Такое знатное происхождение не приобретается за деньги. Стоит только понаблюдать за его манерами, вслушаться в его речь — и станет ясно, из какой семьи дон Седесиас. Конечно, он немножко поблек, его врожденное высокомерие постепенно улетучивалось, по мере того как таяло богатство. Вид его костюма, вполне, впрочем, приличного, не только не соответствовал знатности его происхождения, но подчеркивал следы прежнего величия. Никто, кроме дона Седесиаса, не мог с такой блестящей небрежностью сказать:

— Первый Кодесидо, прибывший в Америку, был маркизом... Прапрадед мой Санчо де Кодесидо был са­мым родовитым дворянином Вилья де Оропеса... Я дво­рянин с головы до ног...

Произнося эти слова, он властно смотрел на слуша­телей своими зелеными кошачьими глазами, и тогда все забывали, что они слегка раскосые и что лицо Кодесидо несколько смугловатое, а это служило неопровержимым свидетельством примеси индейской крови, унаследован­ной от предков. Иногда он вскользь упоминал о своем богатстве, которое, для него значило меньше, чем родословная. Однако пока он был богат и сорил деньгами, он познакомился со множеством утонченных наслаждений и пережил не одно опасное приключение. Роскошная звезда его судьбы находилась в зените, когда он вступил в брак с одной местной барышней. Она подарила ему не только преданное сердце, но и солидное состояние. Каза­лось бы, молодая жена должна была заставить мужа из­менить поведение, но ей не удалось повлиять на него. Бедняжка считала, что виновата ее внешность и особенно цвет кожи, наводивший на печальные размышления по поводу ее предков. Она надеялась, что материнство по­может ей укрепить семью, но природа отказала ей и в этой милости. К тому времени, когда ее легкомыслен­ный супруг промотал свое состояние и ее приданое впридачу, она заболела тифом и умерла весьма кстати, по­тому что ей в случае выздоровления не во что было бы одеться и нечего есть. После смерти жены блистательный мот, у которого не осталось ничего, что можно было бы продать или заложить, превратился в прихлебателя. Он шлялся из чичерии в чичерию, развлекая посетителей ядо­витыми шутками, пикантными анекдотами и неприлич­ными историями. Молодые чоло пожинали плоды его образованности и фантазии, платя за все, что он съедал и выпивал за их столом. В конце концов даже чичеры оце­нили дона Седесиаса и перестали брать с него деньги — ведь он был превосходной закуской, под которую хорошо шла чича. Именно в этот период своей богатой событиями жизни дон Седесиас и получил меткое прозвище Кхоскотонго[47]. Широкополая фетровая шляпа, которую он не­когда купил в городе и которая в свое время вызывала всеобщую зависть, приобрела поистине печальный вид, и прозвище настолько пристало к дону Кодесидо, что многие не знали его настоящего имени.

Разумеется, невозможно вечно жить на чужой счет. Все приедается; даже самые тонкие шутки и самые остроумные анекдоты нельзя слушать каждый день. По­степенно и Кхоскотонго приелся посетителям чичерии, его угощали уже не так охотно и, к его великому разочаро­ванию, все реже подносили выпить. Но нужда учит ду­мать. Голод и жажда открывают самые неожиданные горизонты, пробуждают дремлющие в человеке способности и приводят его к самым необычным поступкам. Так случилось и с Кхоскотонго, страсть к выпивке вынудила его заняться... политикой. Однажды в предвыборную кампанию кандидат в депутаты от правящей партии, чув­ствуя, что может провалиться, ибо чоло местечка наме­ревались голосовать за его противника, разыскал дона Седисиаса, который слыл человеком остроумным и кото­рого все знали, и побеседовал с ним, после чего тот стал горячо защищать правое дело, как называют свои де­лишки многие политические деятели. Чтобы отпугнуть сто­ронников оппозиции от избирательных урн, не потребо­валось даже прибегать к оружию. Правое дело с помо­щью дона Седесиаса победило, а через несколько дней защитник справедливости был вознагражден: он получил должность коррехидора, которая, казалось, была создана для него, как футляр для скрипки. Эта должность при­шлась ему по плечу, он чувствовал себя в ней, как в хо­рошо сшитом костюме. Кстати, о костюме. Дон Седесиас, конечно, сменил его, сменил он и пресловутую шляпу, но старое прозвище тем не менее осталось за ним. Однако оно, к радости народного избранника, нисколько не ме­шало активной и полезной деятельности нового коррехи­дора по искоренению вредоносного духа оппозиции. Но­вая женитьба благотворно повлияла на деятельность дона Седесиаса, а отдельные вспышки недовольства прави­тельством мобилизовали его бдительность. Он, как бор­зая, издали видел уши койота и, как койот, издали чуял запах порохового дыма. Выдержка в сочетании с хитро­стью и ловкостью помогали ему в борьбе с противником. Верность правительству и точное следование указанной линии искупали все недостатки, поэтому даже на посту коррехидора он мог безнаказанно выпивать. Лаконичное телеграфное сообщение, короткое письмо в правительст­венную газету — вот и все, что требовалось; поэтому и на выпивку времени хватало, и правительство было до­вольно доном Седесиасом. Незаметно он стал бессмен­ным коррехидором, внушавшим почтение и страх.

Ах, если бы воскресенья всегда начинались так, как сегодняшнее! Обычно по праздникам дона Седесиаса с самого утра одолевала скука, он не переставал зевать до слез. В такие дни улицы словно вымирали, все ухо­дили на рынок в соседнее селение и совершенно не с кого было взыскать штраф за провинность. Но как только на колокольне отбивали полдень, дон Седесиас кончал рабо­чий день и устремлялся в ближайшую чичерию или уез­жал в город, где напивался в полное, удовольствие. А это воскресенье началось необыкновенно удачно. И где? В доме Элоты. Нигде не было лучших напитков, и под­носили их в неограниченном количестве. Несмотря на свои годы, Кхоскотонго не разучился пить. После шестой рюмки он чувствовал себя так же, как после первой. Не то что его молодая жена, которая уже после второй рюмки была не в состоянии уследить за детьми... Только, коррехидор подумал об этом, как один из его отпрысков потянулся за сладостями и толкнул стоявшую на круглом столике вазу с цветами, она наклонилась и с жалобным звоном рассыпалась по полу. Донья Элота не смогла удержать сокрушенного возгласа, тогда дон Седесиас ударом ноги отшвырнул мальчишку от стола. Тот с такой силой шлёпнулся на пол, что потерял сознание. Все, кроме священника, мечтательно смотрящего на лик Гвадалупской девы, кинулись к ребенку. Жена коррехидора схватила сына на руки и разразилась бранью:

 -Скотина! Ты чуть не убил ребенка! Ведь это же твой сын, чудовище!.. И когда ты перестанешь лягаться, как дикий осел!..

Увидев, что мальчик не приходит в себя, она заплакала.

- Воды! — крикнула Элота. — Энкарно, скорее неси воды!

Пока бегали за водой, коррехидор сидел молча, каза­лось, он не понимал, что произошло. Наконец мальчик вздохнул и открыл глаза, но, поймав устремленный на него взгляд отца, вырвался из рук матери и бросился к дверям. Здесь он столкнулся с Вайрой, которая со ста­каном воды входила в комнату. Мальчишка упал, руки девушки разжались, и стакан разбился.

- Ничего страшного, — ласково проговорила донья Элота, взглянув на коррехидора. — На этот раз разбилась не ваза, а всего лишь стакан.

- Детям скучно со взрослыми, — вмешался священ­ник. — Пусть они пойдут во двор и поиграют с нашими ребятишками. Вайра, уведи их.

- Да, да, — поддержала донья Элота, мобилизуя свой скудный запас испанских слов. — Пойдите, дети, поиграйте с Фансито и Хуанором...

Вскоре благодаря коктейлям неловкость, названная грубостью коррехидора, исчезла, вернулось праздничное настроение. Дон Седесиас сел теперь рядом с доньей Элотой, а его жена напротив священника, который все чаще на нее поглядывал. Глаза женщины ярко горели, священник при каждом взгляде на нее находил все больше сходства между ней и Гвадалупской девой. Раз­горяченный вином, он решил не отступать.

- Мама, — сказал он, — не пора ли обедать?

Коррехидор не скрыл своего неудовольствия. Значит, конец коктейлям, а они несравненны. Кроме того, юбка сидевшей рядом с ним Элоты касалась его брюк и время от времени он задевал колено чичеры. Давно он не видел красивую чолу так близко. Годы берут свое, но пока у него еще хватит пороху!

Донья Элота, слегка пошатываясь, вышла распоря­диться. Вскоре два индейца внесли большой стол и поста­вили его посередине комнаты. На столе появились ста­ринные фарфоровые тарелки с разнообразными заку­сками и графины с чичей. Дон Энкарно по цвету сразу определил, что это была особая чича. Никто, кроме доньи Элоты, не знал секрета приготовления чичи такого вели­колепного цвета, напоминавшего цвет благородного топаза. Что же касается вкуса, то он отвечал самым стро­гим требованиям. Дон Седесиас задрожал от вожделе­ния. Ой тотчас же наполнил рюмку и потребовал, чтобы все последовали его примеру. Выпив, он еще больше оживился, заговорил еще громче и все чаще разражался заливистым смехом.

Священник продолжал смотреть на жену коррехидора. До чего же она еще молода! Она годится дону Седесиасу скорее в дочери, чем в жены. Священник вспомнил, как в детстве он часто видел беленькую хрупкую девочку, игравшую на улице с подружками. Он никогда не играл с ними. Он был сыном чоло, черномазым и босоногим мальчишкой, и ему запрещалось не только играть с бело­лицыми детьми благородных родителей, но даже близко к ним подходить. А теперь беленький ангелочек в голубом платье сидел с ним за одним столом, этот ангелок давно превратился в женщину. И какую женщину! Она была необыкновенно привлекательна. Как прекрасны ее огром­ные восторженные глаза! А детская, нежная улыбка и пышная, стройная фигура, исполненная соблазнительной прелести материнства. Казалось, лицо принадлежит не­винной девочке, а тело зрелой женщине.