Необыкновенная жизнь доньи Элоты

К донье Элоте судьба была не так благосклонна, как к дону Энкарно. Ей не удалось завоевать себе такой по­пулярности, и имя ее не было столь известно, как имя ее мужа. Никто не ставил ее в пример другим. Она жила под сенью славы своего супруга, подобно тому, как молодое стройное дерево растет в тени лесного великана. По­этому, когда она появлялась на улице, люди говорили: «Вон пошла жена дона Энкарно» или «Вот мать таты священника...» Находились даже нечестивцы, которые острили: «Это мамаша таты Эчора[42]», что, конечно, возбуждало негодование верующих. Только по воскре­сеньям или в церковные праздники, когда она надевала яркую сатиновую юбку, лакированные туфли из лучшего шевро и шелковый ажурный платок, можно было услы­шать: «Ишь, как нарядилась донья Элота!» Вообще надо сказать, что о донье Элоте вспоминали очень редко, в са­мых исключительных случаях. Совсем другое дело дон Энкарно. Ему не нужно было выходить на улицу, чтобы заставить говорить о себе. А донья Элота только тогда вызывала интерес, когда вытаскивала из сундука старин­ную манильскую шаль, еще вполне приличную; в такие дни на нее смотрели даже с уважением. Сам дон Энкарно, не в силах сдержаться, восклицал:

- Ох, и хороша у меня жена!

Но не следует плохо думать о донье Элоте, она на­кидывала шаль не из кокетства. Просто время от вре­мени ее надо было проветривать, чтобы моль не побила. И когда донья Элота прогуливалась в ней по улицам, селение жужжало, как потревоженный улей. На пере­крестках собирались любопытные, в домах растворялись окна, а вслед донье Элоте несся гул голосов. Вот когда донья Элота была поистине властительницей дум, и все благодаря шали. А что удивительного? Никто никогда не видывал шали прекраснее этой. Она была из чистейшего шелка, с вышитым посредине озером, испещренным белыми барашками. В волнах озера купалась красавица с необыкновенно нежными лицом и плечами. Озеро окружали густые заросли экзотических деревьев, среди которых притаился мандарин, а по краям шла кайма из лотоса, бабочек и колибри. Представьте еще грациоз­ные рисунки по углам и длинную бахрому из более тем­ного шелка. Ну как не восторгаться такой шалью! Все любовались ею, а скупщики старинных вещей буквально с ума сходили и давали за нее бешеные деньги. Они на своем веку видели немало красивых шалей, но такой — никогда; в их руках побывала не одна ценная вещь, но эту им никак не удавалось заполучить, ибо жена дона Энкарно отвечала отказом на все заманчивые предло­жения.

- Я не торговка старьем, — говорила она. — Слава богу, с голоду не умираю...

Напрасны были старания сбившихся с ног антиква­ров.

И теперь, когда люди видели старинную шаль на плечах доньи Элоты, многие говорили: «Да, она умеет хранить чужое добро». Стоило ей нарядиться в это со­кровище, и все тотчас же вспоминали, каким путем за­владела им прекрасная чола. Дело в том, что возраст шали не поддавался исчислению, она веками переходила из поколения в поколение. Сначала ее хозяевами были те, что носят галстуки и высокие прически, но в один пре­красный день однообразному путешествию шали пришел конец.

Последним ее унаследовал благородный сеньор, счи­тавший труд зазорным занятием. Он относился к тем, кто не спрягает глаголов в будущем времени. Больше всего на свете он любил хорошо поесть и выпить, однако пользовался всеобщим уважением — никто не умел так красиво жить и так весело развлекаться. Но роскошная жизнь обходилась довольно дорого и постепенно погло­щала все, что сеньор унаследовал от предков. Наступил день, когда пришлось продать последний участок земли, а потом настала очередь фамильных драгоценностей. Постепенно они перекочевали в чичерии, где сеньор прожигал жизнь, и навсегда остались там. Однажды, не обращая внимания на слезы жены, он вытащил из сун­дука старинную манильскую шаль и отнес ее в чичерию молодой Элоты. Если верить злым языкам, дон Седесиас де Кодесидо в то время безумно волочился за черно­глазой чолитой, а нужно сказать, что он пользовался славой завзятого сердцееда. Несмотря на то, что он был женат, ни одна девушка не могла устоять перед ним. Но только донья Элота сумела овладеть его сердцем. Жаль, что сеньор несколько поздно обратил внимание на красоту молодой женщины. Земли уже были проданы, а драгоценности заложены. Тут-то и пришла на помощь шаль жены, но дону Седесиасу де Кодесидо не везло, ибо именно тогда на горизонте появился ненавистный Энкарно, который сейчас же завоевал прекрасную Элоту. Сеньор, сразу потерявший все шансы на успех, не смог даже повеселиться на деньги, вырученные за шаль, которую он так и не выкупил. Эта история была известна всему селению, и тем не менее стоило донье Элоте надеть знаменитую шаль, как кумушки принимались сочинять бог знает что, вечно преувеличивая и перевирая. Однако донью Элоту не задевал их ядовитый шепот:

- Какая шаль была у доньи Седесиас!..

- Крепко, видно, влюбился старый Седесиас, если отдал такую шаль...

- Ловкая женщина! Своего не упустит...

Иногда донья Элота не надевала шали и выходила в золотых серьгах, усеянных бриллиантами и жемчугом. Они были так тяжелы, что, казалось, вот-вот разорвут мочки ушей доньи Элоты, и так длинны, что почти каса­лись ее плеч. Никто не мог похвастать, что видел еще на ком-нибудь столь роскошные серьги. Это второе чудо вы­зывало такие же пересуды, как и шаль. Кумушки, пора­женные блеском бриллиантов, вспоминали давно минув­шие времена и даже прозвище молодой Элоты:

- Интипенкачи!.. Она опять надела серьги Капелланши.

Женщины не знали удержу и, перебивая друг друга, воскрешали интересные подробности о знаменитых серь­гах. В эти минуты они напоминали лакомок, которым по­дали изысканное блюдо, а в своей любви к правде могли соперничать с «Ридер дайджест», библией поклонников американского образа жизни. В селении знали исто­рию Капелланши, и слово это до сих пор бытует в тех краях.

В добрые колониальные времена жил капеллан, который денно и нощно пекся о благосостоянии святой католической церкви. Он не только убедил индейцев вы­строить величественный храм, но даже привез из Куско прекрасную статую мадонны. Она была так хороша, что набожные люди приходили в экстаз, любуясь ею. Собирая пожертвования для украшения алтаря, капеллан возил статую из дома в дом. И вот некая одинокая старушка, очень добродетельная, вручила капеллану драгоценные серьги, поставив при этом условие, что они непременно будут украшать мадонну. Она рассказала, что серьги много лет назад подарил ей жених, но она их ни разу не надела, так как жених сразу после обручения отправился подавлять восстание Тупак-Катари[43] и не вернулся. Ка­пеллан возвел очи к небу, он негодовал, ибо желание украсить божественные уши обычными серьгами было святотатством. Но дара он не отверг, пообещав использо­вать его для приобретения достойных мадонны серег, которые выпишет из Испании и пошлет на благослове­ние папе римскому.

Некоторое время спустя капеллан влюбился в пре­хорошенькую индианку, которая, по слухам, была до­черью хозяина асьенды. Она была метиской, но природа щедро одарила ее красотой, и наместник бога на земле совсем потерял голову. Девушка прислуживала капел­лану, но все знали, что она делит с ним ложе. Вскоре после смерти старушки служанка капеллана начала ще­голять в роскошных длинных серьгах. С тех пор любов­ницу капеллана прозвали Капелланшей, этим дело и кончилось. Все словно воды в рот набрали и с истинно христианским смирением отнеслись к столь возмутитель­ному факту. Ведь миряне не имеют права осуждать по­ведение священника!! Он в свое время сам даст отчет господу.

Теперь серьги называли не иначе, как «серьги Капелланши», они, как и шаль дона Седисиаса, передавались по наследству из поколения в поколение, пока последняя их владелица, муж которой был бездельником и пьяницей, чтобы прокормить детей; не заложила их за ничтожную сумму. Она надеялась в скором времени вы­купить их, так как не могла себе представить, что ее старшая дочь лишится этого сокровища. Но судьба, как считали одни, или ростовщик, как полагали другие, ре­шили иначе. Ростовщик был ограблен, и власти заста­вили его возместить стоимость драгоценностей. Но когда ростовщик умер, серьги появились в ушах его снохи. Скандал! Началась бесконечная судебная тяжба, которая ни к чему не привела. У снохи был сын — кутила и раз­вратник. Подобно герою одной известной комедии, он поспорил с друзьями, что соблазнит самую красивую чолиту селения, еще совсем девочку, но оказалось, что это не так легко. Девушка была очень целомудренна, и, кроме того, мать не спускала с нее глаз. Несмотря на бешеный натиск молодого шалопая, который не давал ей прохода и следовал за ней всюду, как тень, с каждым днем становилось яснее, что это отнюдь не донья Инес[44].

Сопротивление красавицы и страх проиграть пари заставили юношу изменить тактику. Он заявил во всеуслы­шанье, что хочет жениться на неприступной девушке, и стал осыпать свою избранницу подарками. Она их не отвергала, так как была небогата, но чрезмерно пылкие ухаживания повесы встречали самый решительный от­пор. Однажды он попытался прибегнуть к силе — так обычно кончаются подобные домогательства. Девушка защищалась с подлинным искусством, она умела созда­вать такие препятствия на пути соблазнителя, что он ни на шаг не мог продвинуться вперед. Словом, как бы он ни старался и какие бы предлоги ни придумывал, с тех пор ему не удалось ни разу побыть с ней наедине. Тогда он придумал следующее: он ослепит птичку, как это де­лают птицеловы, которые зажигают под деревом яркий костер, и спящие на ветвях птицы одна за другой устремляются вниз. В качестве приманки соблазнитель решил использовать серьги матери. Он украл их и, когда смолкли рыдания и прекратились поиски, подарил не­преклонной красавице. Бедняжка не устояла и приняла подарок. Вскоре он назначил ей свидание; оно должно было состояться днем, но место он выбрал пустынное, в развалинах у подножья холма. Девушка боялась, что он может отобрать свой изумительный подарок, и, кроме того, она уже была не совсем равнодушна к молодому человеку, а поэтому согласилась прийти. Правда, она твердо решила не отдаваться ему, но хотела поговорить о свадьбе. Он же, как только она пришла, бросился на нее и грубо повалил. Девушка не сопротивлялась, но глаза ее почему-то закатились. Он никогда еще не видел, чтобы у женщины, когда она отдается, было такое лицо. Вдруг сердце его сжалось. Голова девушки лежала в луже крови; падая, она ударилась об острый, как наконеч­ник копья, камень. Смерть уже витала над ней. Трусли­вый соблазнитель убежал, его не нашли. Ходили упорные слухи, что коррехидор не сумел изловить убийцу, потому что его внимание отвлекли несколько золотых монет, которых не пожалели родители убийцы, дружившие с представителем власти. Но нет такой тайны, которая не стала бы известной, и в селении постепенно узнали, кем были украдены знаменитые серьги и у кого они. Отец погибшей — горький пьяница — не мог побороть желания поделиться своим секретом с одним приятелем. Так семей­ная тайна стала всеобщим достоянием. Однако, как ни странно, законные наследники не стали требовать пре­словутых серег, а семья убитой не думала их отдавать. С молчаливого согласия обеих сторон трагическое событие было предано забвению; без лишнего шума, без лишних недоразумений решили, что серьги останутся в семье покойницы, а виновник ее смерти возвратится в селение, но преследовать его не станут. Он вернулся совсем другим человеком, от прежних его наклонностей и следа не осталось, благодаря чему его и наградили выразительным прозвищем Ошпаренный Кот...

Было бы большой несправедливостью умолчать о том, как безутешно оплакивали чолиту не только родня, но и все селение. Безвременная смерть создала вокруг ее имени ореол героизма, и долго еще матери ставили в при­мер своим дочерям добродетель прекрасной девушки. Она действительно была самой красивой и самой чистой, она носила чудесное имя Агар и была старшей сестрой Элоты, к которой и перешли драгоценные серьги. Их блеск, казалось, зажигал огромные глаза Элоты с длин­ными загнутыми ресницами, придавал им невыразимое обаяние, хотя, как все признавали, ей далеко было до Агар. И когда она рискнула наконец выйти в серьгах из дому, первый, кто ее увидел, сказал: «А! Вот и серьги Капелланши!»

Красота девушки и сверкающие на солнце серьги на­поминали людям старинную легенду. Изобретательность народа не имеет границ, и вскоре Элота узнала, что ее прозвали Интипенкачи. Прозвище звучало неплохо, по­этому девушка не забывала одевать серьги каждый раз, когда шла к мессе. Однако люди догадались, что своим прозвищем они лишь льстят красавице, и постарались за­быть его. С тех пор, как только она появлялась в серьгах, обязательно раздавалось восклицание: «Серьги Капел­ланши!» Находились и такие, которые добавляли, наме­кая на Агар: «Серьги покойницы».

Внимание людей обычно привлекают только исклю­чительные события, только они сохраняются в памяти. Если бы какой-нибудь приезжий захотел узнать что-либо любопытное о донье Элоте, он обязательно услышал бы две истории, которые мы только что рассказали, и все его попытки добиться еще хоть слова, оказались бы тщет­ными. Больше ничего примечательного в жизни доньи Элоты не случалось, а значит, не о чем было говорить. Ее жизнь, как жизнь всех маленьких людей, изобиловала маленькими повседневными делами и переживаниями. Можете спросить у соседей, и они ответят: «Вот, вроде, и все» или «В остальном она такая же, как все наши женщины». Но есть люди особенно любопытные, им всегда хочется знать как можно больше. Если кто-нибудь из них заинтересуется доньей Элотой, на этот случай я припас еще кое-что. Пожалуйста!

Первые месяцы своей жизни она качалась в плетенной из веревок люльке, вместо пеленок ее закутывали в де­рюгу, которой покрывали скамью. Кроме этой скамьи, в комнате почти ничего не было. В своей люльке ма­ленькая Элота по ночам надрывалась от плача, за что ее не раз шлепала сонная мать. Ее отец никак не мог считаться образцом добродетели; он был холодным са­пожником и почти все время проводил в чичерии. У него никогда не хватало денег, чтобы расплатиться, и его жена бывала счастлива, если могла хоть сколько-нибудь заработать и накормить детей.