Таким образом, греки – в поле существовавших у них признанных практик (практика диеты и режима, практика управления домом и домашним хозяйством, практика «ухаживания» за молодыми людьми) и на основе форм рефлексии, направленных на выработку этих практик, – поставили вопрос о половом поведении как моральной проблеме [enjeu moral] и попытались определить форму умеренности, которая оказывалась здесь востребованной.

Это не означает, что греки в целом интересовались половыми удовольствиями только на основе этих трех точек зрения. В литературе, которую они нам оставили, мы можем найти множество свидетельств, доказывающих существование у них других тем и других предметов беспокойства. Но если ограничиться рассмотрением только прескриптивных дискурсов, с помощью которых греки стремились осмыслять и регулировать свое половое поведение – как я попытался сделать в этой книге, – то эти три очага проблематизации оказываются гораздо более важными, чем всё остальное. Вокруг них греки развили искусства жить, вести себя и «использовать удовольствия» в соответствии с принципами, отличающимися требовательностью и строгостью.

На первый взгляд, может сложиться впечатление, что эти разные формы рефлексии вплотную приблизились к тем формам строгих ограничений, которые мы находим позднее в христианских западных обществах. Во всяком случае, у нас может возникнуть соблазн внести исправления в до сих пор признаваемую и весьма широко распространенную оппозицию между языческой мыслью, «толерантной» по отношению к практике «половой свободы», и мрачными ограничительными формами морали, которые позднее придут ей на смену. Действительно, следует признать, что принцип строгой и тщательно практикуемой половой воздержности [tempérance sexuelle] в качестве устойчивого предписания появляется, конечно, не с христианством, и не в поздней Античности, и даже не с теми ригористическими движениями, которые мы можем наблюдать, например, благодаря стоикам в эллинистической и римской Античности. Начиная с IV века мы находим у греков очень ясно сформулированную мысль о том, что половая активность [activité sexuelle] сама по себе является достаточно опасной и дорогостоящей, достаточно сильно связанной с потерей витальной субстанции, и что ее нужно ограничивать тщательной экономией, когда она не является необходимой; мы также находим модель матримониальных отношений, которая требует от обоих супругов равного воздержания от любых «внебрачных» удовольствий; мы находим, наконец, тему отказа мужчины от любой физической связи с юношей. Всеобщий принцип воздержности, подозрение, что половое удовольствие может быть злом, схема строгой моногамной верности, идеал неукоснительной чистоты и целомудрия, – греки, естественно, жили не по такой модели; но тем не менее не сформулировала ли сложившаяся у греков философская, моральная и медицинская мысль ряд фундаментальных принципов, которые последующим моралям – и особенно тем, которые мы находим в христианских обществах, – оставалось лишь перенять? Не следует, однако, ограничиваться подобным выводом. Предписания вполне могут быть формально похожими друг на друга; это в итоге доказывает лишь бедность и однообразие запретов. Способы, какими половая активность выстраивается, признается, организовывается в качестве моральной цели, не являются идентичными на основании того только факта, что разрешаемые или запрещаемые, рекомендуемые или не рекомендуемые вещи оказываются идентичными.

Мы имели возможность убедиться: в греческой мысли половое поведение конституируется как область моральной практики в форме aphrodisia, актов удовольствия, относящихся к агонистическому полю сил, которые с трудом поддаются контролю [difficiles à maîtriser]; эти акты, для того чтобы они могли принять форму допустимого с рациональной и моральной точки зрения поведения, требуют применения определенной стратегии меры и момента, количества и благоприятных условий; и эта стратегия ведет – как к своей точке совершенства и к своей конечной цели – к детальному владению собой [une exacte maîtrise de soi], когда субъект оказывается «сильнее» самого себя вплоть до осуществления власти [pouvoir], которую он вершит над другими. В то же время требование строгого самоограничения [l’exigence d’austérité], диктуемое конституированием этого властвующего над собой субъекта [sujet maître de lui-même], не предстает в форме некого универсального закона, которому должны были бы починяться все и каждый; оно, скорее, выступает в качестве принципа стилизации поведения для тех, кто хочет придать своему существованию как можно более прекрасную и совершенную форму. Если мы хотим определить происхождение тех нескольких главных тем, на основе которых оформилась наша половая мораль (принадлежность удовольствия к опасной области зла, обязательство моногамной верности, исключение однополых партнеров), их не только не следует приписывать той игре воображения [fiction], которую называют «иудеохристианской» моралью, но – и прежде всего – в них не следует искать вневременную функцию запрета или постоянную форму закона. Строгость в вопросах пола [l’austérité sexuelle], которую уже в ранний период рекомендует греческая философия, не уходит корнями во вневременную сущность некоего закона, который воплощался бы в исторически варьирующихся формах репрессирования; она приналежит к области истории, той, которая для понимания трансформаций морального опыта является более определяющей, чем история кодексов: к истории «этики», понятой как выработка определенной формы отношения к себе, позволяющей индивиду конституировать себя в качестве субъекта морального поведения.

С другой стороны, каждое из этих трех важнейших искусств вести себя – трех важнейших техник себя, получивших развитие в греческой мысли – Диететика, Экономика, Эротика, – предложило если и не особую половую мораль, то по меньшей мере специфическую модуляцию полового поведения. В этой разработке требований строгости греки не только не стремились определить кодекс обязательных для всех видов поведения; они не стремились и к тому, чтобы организовать половое поведение как область, во всех своих аспектах регулируемую одним-единственным набором принципов.

Со стороны Диететики мы находим форму воздержности [tempérance], которую определяет умеренность и своевременность в использовании aphrodisia; осуществление этой воздержности требовало внимания, центрированного в первую очередь на проблеме «подходящего момента» и на корреляции между переменными состояниями тела и специфическими свойствами времен года; в самой основе этой обеспокоенности проявлял себя страх перед насильственностью и необузданностью акта, боязнь истощения и двойная забота одновременно о выживании индивида и о поддержании рода. Со стороны Экономики мы находим форму воздержности, определяемую не взаимной верностью супругов, но определенной привилегированностью положения, сохраняемого мужем за законной супругой, над которой он осуществляет свою власть; задачей во времени здесь является не использование подходящего момента, но поддержание на протяжении всей жизни определенной иерархической структуры, присущей организации дома; именно для того, чтобы обеспечить это постоянство, человек должен опасаться излишеств и практиковать власть над собой [maîtrise de soi] во власти [maîtrise], которую он осуществляет над другими. Наконец, воздержность, которую предписывает Эротика, – это еще один тип воздержности, отличающийся от двух предыдущих; хотя она и не требует простого и однозначного воздержания, но, как мы видели, она к нему тяготеет, неся в себе идеал отказа от какой бы то ни было физической связи с юношами. Эта Эротика связана с восприятием времени, которое существенно отличается от восприятия времени, связанного как с телом, так и с браком; здесь это опыт краткого и быстротечного времени, с неизбежностью ведущего к близкому пределу. Что же касается энергии морального внимания, то здесь это обеспокоенность, связанная с необходимым уважением к мужественности подростка и к его будущему статусу свободного мужчины. Речь идет уже не просто о том, что мужчина должен быть господином над своим удовольствием [maître de son plaisir]; здесь необходимо определить, каким образом можно оставить место для свободы другого внутри отношений власти [maîtrise], которую мужчина осуществляет над самим собой, и истинной любви, которую он ему адресует. И в конечном итоге именно в рамках этой рефлексии по поводу любви к юношам платоновская эротика поставила вопрос о сложных отношениях между любовью, отказом от удовольствий и доступом к истине.

Можно напомнить, что в связи с этим недавно писал К. Дж. Довер: «Греки не унаследовали веру в то, что некая божественная сила открыла человечеству кодекс законов, управляющих половым поведением, и сами они не культивировали такую веру. У них также не было институтов, наделенных властью, способной заставить соблюдать половые запреты. Соприкасаясь с более древними, более богатыми и более развитыми культурами, греки сохраняли за собой свободу выбирать, приспосабливать, развивать и, главное, вводить новшества»[462]. Рефлексия в отношении полового поведения как моральной области не была у греков способом интериоризировать, оправдать или обосновать в принципе общие запреты, обязательные для всех; она была скорее средством выработать – для очень небольшой части населения, состоящей из взрослых и свободных мужчин, – определенную эстетику существования, продуманное искусство свободы, понятой как игра власти [jeu de pouvoir]. Половая этика, которая в определенной степени является источником нашей этики пола, покоилась на очень жесткой системе неравенств и принуждений (в частности, в отношении женщин и рабов); но она была проблематизирована в мысли для свободного мужчины как отношение между осуществлением его свободы, формами его власти и его доступом к истине.

Ограничиваясь очень беглым и схематичным взглядом на историю этой этики и ее трансформаций на хронологически протяженном отрезке ее развития, мы можем прежде всего отметить сдвиг акцента. Очевидно, что в классической греческой мысли наиболее деликатный момент и наиболее активный очаг рефлексии и разработки практических принципов – это тема отношений с юношами; именно здесь проблематизация вызывает к жизни наиболее изощренные формы моральной строгости. Между тем в ходе долгой эволюции этот очаг сдвигается, и мы можем наблюдать, как постепенно основная проблематика начинает выстраиваться вокруг женщины. Это не означает, что любовь к юношам больше не будет практиковаться, или что она больше не будет себя выражать, или что по ее поводу полностью перестанут задаваться вопросами. Но именно женщина и отношение к женщине станут отличительным знаком для периодов наиболее интенсивной моральной рефлексии в отношении половых удовольствий – будь то в форме темы девственности, темы возросшей значимости супружеского поведения или темы ценности, приписываемой отношениям симметрии и взаимности между супругами. Кроме того, мы можем видеть новый сдвиг очага проблематизации (на этот раз от женщины к телу) в интересе к сексуальности ребенка и, в общем случае, к связи между половым поведением, нормальностью и здоровьем, который начинает проявляться в XVII и XVIII веках.

Но одновременно с этими сдвигами произойдет определенная унификация элементов, которые можно было встретить распределенными в различных «искусствах» использования удовольствий. Произошла доктринальная унификация – одним из операционных звеньев которой был Блаженный Августин, – создавшая возможность помыслить в едином теоретическом ансамбле совокупность отношений смерти и бессмертия, института брака и условий доступа к истине. Но также имела место унификация, которую можно было бы назвать «практической», – унификация, которая переориентировала различные искусства существования, сфокусировав их вокруг расшифровывания себя, процедур очищения и борьбы с вожделением. В результате вместо удовольствия и эстетики его использования в центре проблематизации полового поведения теперь оказались желание и его очистительная герменевтика.

Это изменение будет следствием целой серии последовательных трансформаций. Об этих трансформациях на их начальных этапах, еще до развития христианства, мы имеем свидетельство в рефлексии моралистов, философов и врачей двух первых веков нашей эры.