Я промолчал, хотя с языка рвалось «как ты нашел?» — как-как, кучка, заявился в квартиру, там бабка, дальше просто, — получилось, демонстрировал невозмутимость. Которой у меня не было. Вышел из дому отлить, или может вылить помойное ведро, — он аккурат подходил с той стороны к забору. Остолбенело уставились друг на друга.

Он толкнул калитку.

— Дай поесть.

Как будто только встали — а не полтора месяца. Я шагнул к дому, на полпути повернул. Присел у бабкиной грядки. У меня ничего не было, привезенные пакеты вермишели я сожрал, в город собирался. На полдня позже — и разминулись.

Подкопал с краю: середина лета, картошка уже была, хотя мелкая. Он наблюдал, я принял позу хозяина. Бабка меня убьет за эти два куста.

В доме помыл, залил воду в маленькую кастрюльку, зажег газ. Сел за стол. Он стоял. Опять тот же цепкий взгляд. Я ждал оправданий. Их не было.

— Что делать будешь?

Что он имел в виду? «Мою любовь зовут на «з». Я его преследую, потому что он Загадочный». З — Злой. Д — Добрый. Достойный? Дурак. Умный. Я — Умный: слушаю, понимаю. Он — Злой. Комическая пара.

— Не знаю. — Думаю, в тот момент я и решил. Права была все-таки бабка.

— А ты?

Он рассмеялся. — Я — ничего. На Гаую собираюсь.

— Что это?

— Речка под Ригой. Хочешь?

Я хотел сам.

— Попозже.

Он не обратил внимания. Схватил книгу. Жизнеописание Иоанна Кронштадтского. Я был на стороне Толстого, хотя его трактовка христианства меня не устраивала. Классик промазал. А Иоанн — прав. Это ничего не меняло.

— Не цапай, не лапай, не будешь косолапый. — Он послушно выпустил из рук.

— Могу у тебя подзависнуть.

— Нет. Нельзя. Сюда бабка приедет. Я в город.

— В городе — что делать. — Он скривился.

— Мне есть что делать.

Вместо того чтоб сострить, он глянул как-то — беззащитно. Я смягчился.

— До вечера можно. Ты же ее когда видел?

— Да только что. Она мне сказала, сразу и поехал.

— Прямо сказала? — допытывался я.

— В общем-то криво. Я сказал, что мне нужно срочно, предупредить, насчет университета. Она, по-моему, не поверила.

— Тебе негде жить?

Он ошарашенно пожевал губами.

— У тебя шахматы есть? Я тебе мат поставлю. Без двух пешек.

— В шахматы на даче играть?

— Ты хочешь в футбол?

— Футбол командная игра.

— Я не командный игрок. Давай на скорость через речку. Я тебя по-любому сделаю.

— Здесь нет речки.

— Есть, я видел. Через мост переезжали.

Есть, но далеко.

Я вышел во двор, постоял. У меня было костровище, между двумя грядами.

— Готово, вроде, — он выглянул. — Пошли есть. …Ты чего делаешь?

Я остервенело подоткнул куски газеты. Загорелось, как я хотел — с первой спички. Опять строю хозяина.

— Подумать хотел. Иди йишь, я сытый.

— Сюда принесу.

Вышел с кастрюлей. Вылил прямо в траву, рядом с костром. Стал выбирать руками и запихивать в рот.

— Охеренно… — выдохнул. — Жалко, что нельзя, тут.

Костер успокаивал.

— Что тут делать.

— Ты что делал?

— Читал.

— Дай чего-нибудь почитать. Только попроще.

— С собой?

— Уже выгоняешь.

— Ты ж сказал, едешь.

— Я не спешу.

— Я тоже.

— Тогда чего… — Он откинулся на траву. Потом лег. — Можно компанию какую-нибудь, присоседиться. Выпить…

— Я не люблю компаний.

— Я тоже. — Он улыбнулся. Зубы как у акулы.

Перевернулся на спину, закинул руки за голову. — Жизнь… — вздохнул, глядя в небеса, — …полосатая. Тюрьма… Потом свобода.

— Ты в тюрьме был?

— Не был.

— Не хочешь говорить?

— Не хочу. — Небритая щетина и волосы на голове — примерно одного размера; точно, как будто с суток вышел.

Но мы не виделись полтора месяца; волосы у него тогда были такие же. Хотел бы, так вырастил, за полтора месяца.

— Бабка твоя… Вроде бы она меня не вспомнила.

Вот оно; а я-то надеялся, обойдем.

— Ты-то сам помнишь?

— Не хочу, — повторил он. — Паршивое время было.

— Сейчас получше?

Он молчал, улыбка исчезла.

Я встал, переложил костер.

— Догорит, и пойдем. Ты вперёд. Я позже поеду.

— Не хочешь, чтоб со мной видели?

— Нет. Мне надо подумать.

Возражать он не стал; как и тогда, когда я выгреб последнюю мелочь — ему на электричку, он сказал, у него нету. Ничего не поделаешь, придется ждать бабку. Контролеры тогда были зверские, могли и выбросить на ходу; вот трасса, другое дело.

В следующий раз мы увиделись через три года.

6.

Забыл. Еще встречались, в Москве. И еще до этого, ко мне заходил, в городе. Бабке рассказывал, как мы с ним в пионерском лагере были (пуще прежнего старуха взбесилась). Между пятой и шестой промежуток небольшой.

 7.

Время, время. Отмотай назад — а оно все равно пошло двигаться в ту же сторону, и к логическому концу. Чувствовал ли я тогда то, что чувствую сейчас, следуя по той дороге второй раз: остановись, не иди дальше.

Он изменился. Чернота появилась — которой до этого не было. Тогда я был мал — хотя мнил себя великим умом; либо сейчас ошибаюсь, перспектива искажает. Ну, если человек ведет нестабильную жизнь, ни в чем себе не отказывает, ни в алкоголе, ни в наркотиках, то перевес происходит скачкообразно. Вот ты с изумлением думаешь: ничто его не берет — а вот перед тобой руины. Я таких уже видал. Может быть, самое простое правильно.

Но кажется, зная то, что я знаю сейчас…

Ах ты ж, стопку перевернул — вытирать новую наливать.

Время, отпусти же меня, дай не знать то, что я знаю.

8.

Этот — не стал бы мне рассказывать про космос до четырех утра. Бабка сопела, ворочалась за шкафом, подслушивала, не иначе. Я бы тоже ему мог рассказать про космос. Но я молчал. Это было не то. Его правда правдивее. Наивное сознание, не отягощенное выученной информацией, — зато самостоятельное. Чего ты хочешь? Я хочу: без людей. Когда машин ждешь, а машин нет, ничего нет, и стоишь вот так, уже прикидываешь, где будешь ночевать, отошел от дороги. И всё это. Всё это без тебя, без них, оно сделалось само просто по себе. И только кажется начал понимать, и тут бац, космос. И понимаешь, что никогда. Никогда-никогда. Я тоже кажется начал понимать, почему он так зачарован собой, и никто не нужен, только мешают. А он ощутил это, и круто свернул — стряхнул. Заговорил про армию. Не зло, никак, просто что там был. Я не думал, что он настолько старше — на две жизни. То, что я только заподозрил, никчемность свою и того, чем занимаюсь, — лишь крепло.

Родители с ним ничего не сделали; армия с ним ничего не сделала — так кто уничтожил этого человека, и тонкого, и глубокого, если не сам? Наркотики — блеф, понты одни, а когда он про космос говорил, я и решил, что наносное. В общем-то, не уж ошибался, в деле он был более чем умерен — трава ладно, веществами не баловался: прикоснуться, и назад; других вовлечь, пожалуй. Как он мне расписывал невиданные кайфы. Я не дался. Есть в скандинавской мифологии — Локи. А что ж меня-то предпочел, даже с бабкой? Локи-малоки.

9.

— Кем была твоя бабка?

— Э… не знаю.

— Не знаешь? Я про своих всё знаю, хотя я их в гробу видал, извини, конечно, за каламбур.

— Да не знаю я, отвали ты! Дед был директором школы, а бабка, да никем она не была. Как она могла кем-то быть? Моя мать умерла, мне может четыре года было. Дед тоже рано умер, я его не помню почти, хотя… Учительницей она была, младших классов. — Я действительно вспомнил. — Она меня к себе таскала на занятия, было! раза два-три, я вообще с того времени мало чо помню. Я ей там… мешал. Хотя я смирно сидел, но скучно же так сидеть, я им… подсказывал. Я читать умел, считать умел, чо.

— В какой школе?

— Здесь.

— В садоводстве?

— Вон там деревня, через лес.

— И они здесь жили? Директор школы — в этом доме?

— Не знаю! Может, в школе у него жилье было, или… от школы. Говорю тебе: сколько мне лет было. А когда дед умер, вообще переехали в город. В ту квартиру, где я с матерью жил, это их квартира была. Где ты был. В школу я уже там ходил. По-моему, она школу не любила. Мне семь лет стукнуло в ноябре; а в школу я на следующий год пошел. Кем она после того была, я не в курсе; во сколько уходят на пенсию, в пятьдесят? Может работала, на полставки. Я всегда приходил, она дома.

— Да… как-то мутно всё у тебя.

— По мусоркам побиралась, — я не мог остановиться. — Ну, не по мусоркам, в овощной магазин, там моя мать работала, до того как… В общем, выгнали ее. Там уже этот магазин — сто раз закрылся; ларки какие-то повыросли, как везде, а она всё: моя дочь, вы не знаете ее? Отсыпали ей — просрочку, всякое гнилье, бабка божий одуванчик…

— Интересно, — он поднял стакан, разглядел на свет, — моя бабка тоже учительница… была. Математики.

— У тебя есть бабка? — я оцепенел.

— Не родная, тетка отца. Ну, за них. Чтоб им там хорошо лежалось, на том свете… и на этом.

В стакане, чтоб вы понимали, чай. Красивая пачка, на рынке купил, а внутри — пыль одна. За хорошим чаем нужно было ездить в специальные точки, на другом конце города. «Дилма» тогда появлялся. Или в Москве. Когда ехали из Москвы, я всегда просил, чтоб привезли чаю, пачки две, три, «деньги отдам». А в Москву звонить — с почтамта, заказывать разговор, потом сидеть, ждать, чтоб вызвали в кабинку. Конечно, можно с домашнего через восьмерку, но у нас не было. Приезжали, чо. Уже такие стриженые, вчерашние хипаны, чтоб показать, как у них всё хорошо двинулось. Ну, бабки нет — причины отказывать нет: живите. Первый компьютер мне даром достался, парень не поленился, монитор на тележке вез. Виндовс 95, как сейчас помню. Первая работа, какую-то психологию гнилую они подняли, «Как заработать миллион и быть всем довольным», самому не по чину набирать, приволок мне в рукописях. Я бы мог на кафедре, у них там были агрегаты, с «Лексиконом», «Нортон коммандер», все дела. Но он прямо загорелся меня облагодетельствовать, и я возражать не стал. А посылал — с кафедры; у меня интернета нет, как же, без телефона.

А как, спрашиваешь, у меня такой круг знакомств образовался? — А так. С одним в Вильнюсе стакнулся; он меня в монастырь затащил, не в монастырь — ночлежка при единственном православном соборе. Сильно верующий был. Он потом ушел. А я остался. Ушел через месяц, когда батюшка поставил вопрос ребром: или крестись, или нечего тут туристом; молодой был поп, благообразный, был бы девкой, точно б лёг. Все службы стоял. Стройка там была; и немного на кухне. Успел еще бабке суп сварить.

…

Меня все почитали большим; и я сам себя почитал большим: пробродяжничал год. Вернулся, обернулся — а поезд ушел. Мои все однокурсники уже третьекурсники; физика такая вещь, отступничества не прощает (как и всё). Я не огорчился (не слишком), свой сделал выбор — пожинаю последствия. На филфак приняли от удивления: восемь девок — один я (пятнадцать на самом деле). Был еще мальчик, маленький, хорошенький Сенечка; его опекали три такие, из местной элитки. И я — длинный, борода лопатой, прикинут как бомж. Меня побаивались. Английский мой был для своего уровня неплох, нам еще Верблюд намекал: некоторые вещи можно только из тех источников, и так подмигивал, типа что принесёт, — но куда мне тягаться с этими, которые по спецшколам. Зато русский я знал хорошо; стремались — но лепились: одной помогу, другой курсовую подскажу (как в школе с бабкой).

10.

Я шел из института (теперь — университет; при мне перелицевался) в библиотеку… или просто гулял. Пешком по спуску до дома полчаса. И на троллейбусе полчаса; я всегда пешком. В нашем городе тоже была тусовка, комическая версия московской, мелюзга. В Москве уже сворачивались, другое наступало, а тут докатилось.

И вот, они сидели на лавочках на вершине спуска, а когда холодно — в переход. Тут как раз дождь. Дождь я люблю. Смотрю, из перехода выползают, я отвернул морду в другую сторону…

Он был пьян, в два часа дня. Вокруг — три девки, с ирокезами. Рваные колготки. От рваных колготок меня блевать тянет. Конфликт поколений. В мое время… (три года назад). Не смешно. В смутные времена всю пройденную другими историю догоняют за считаные дни, за пень-колоду как придется.

Первое движение помню: я не я; если б было время подумать — прошел мимо. Потом бы, конечно, остановился. В Москве я видел его в компании — я бы с ними к соседнему писсуару не встал; но и не довелось. «Мой друг детства!» — после чего другу детства внимания уделялось ровно ноль. Я не претендовал. У него дела — у меня тоже есть чем занять: бог дал — бог взял.

Но тут город маленький, всё что-то значит. У него здесь был отец, неизъяснимый закон судеб, мистическое совпадение. Мать в одном месте; отец — в другом. Моём. Пока я это утрясал, он встал.

— О. О-о-о. — («…друг детства»).

Смотрел он куда угодно, только не на меня.

— Как бабуля поживает?

— Она умерла.

Взгляд на мгновение сделался осмысленным. Потом он кивнул.

Выпрямился. Присел. Выпрямился.

— А мы… кофе идем пить. Так?..

Девушки томились; поглядывали на меня с презрением. Он меня опустил — намеренно ли? — с этой «бабулей».

— Надолго здесь?

— Как пойдет.

— Ясно. Что делать думаешь?

Он сморщился — а зубы где? В передних дыра, хоть плюй — гримаса, не смех:

— Ду-умаешь… — Девочки захихикали. — Это ты всё думаешь. Теоре…тик!

11.

Дело движется; и наливаю-то по тридцать граммов. Распутать хотел, а связался узор, аж болит. Конец бутыли — конец рассказу; завтра будет забыл; никогда не похмелялся, тем и держусь.

— Он был обижен на мать, ну и меня… не очень. Бабка старалась и нашим и вашим, хотя потом, когда ругались, до того доходила, что предъявляла мне — он из-за тебя умер. Сердце не выдержало. Как — из-за меня? Мне сколько лет было?

— Ругались..?

— Я из-под ее власти вышел. Серьёзно. Она это назад экстраполировала, у нее же в голове сместилось: будто он — тогда, из-за меня — сейчас; будто все времена одно время. …хорошо, что вернуться успел. Я и не думал… не старая еще была, не болела. Но писал ей, раз в неделю точно, последнее письмо позже меня пришло.