Проснулась рация:

– Поступила женщина пятидесяти лет. По данным МСКТ, поражение легких 60 %. Состояние тяжелое. Кто может ее принять?

– Мы готовы.

Мне показалось, что ответил Ламберти. Я повернулся к нему и понял, что это был именно он. Я притворился удивленным:

– Ты ее взял?

– Да. Чубелли согласен. И у нас как раз есть одно свободное место. Что-то не так?

– Нет, всё в порядке.

Через сорок минут к нам в отделение подняли женщину, у которой поражение легочной ткани составляло около 60 %. В сопровождении медсестры приемного отделения она подошла к посту, держа в руках пакет с вещами и мобильник. Я поздоровался и задал стандартный вопрос о самочувствии.

Реакция меня поразила: из ее глаз тут же хлынули слезы. Это был странный плач. Мне довелось видеть, как люди плачут после постановки диагноза, – начиная от моей собственной матери (я помню) до пациентов, которых я лечил в прежние времена. Такой плач похож, скорее, на плач ребенка, который не хочет подчиняться родителям, отправляющим его спать. Это плач сопротивления и страха. В ее же плаче я слышал горечь и обиду, что ли, – особое горе, которое она пыталась принять и даже, может быть, как-то себе объяснить.

– Что с вами? Не бойтесь, это всего лишь простуда. Обещаю: мы вас вылечим, выходим. У нас волшебные термометры, – попытался пошутить я.

– Доктор, у меня вчера умерла мама. А сегодня госпитализировали меня. Я даже не смогу попрощаться с ней завтра на похоронах.

Слезы текли по ее щекам. Тут шутки из врачебного репертуара были неуместны.

– Понимаю ваше горе. Моя мать умерла, когда мне было восемь лет, а ей – сорок девять. Сейчас вас отведут в палату, и мы немного поговорим.

Все сестры были заняты, мне самому пришлось проводить ее в свободную палату и на время удалиться, пока она переодевалась в чистую больничную форму. Я хотел ненадолго отодвинуть нашу беседу. Что поделать, мне всегда тяжело поддерживать разговор на эту тему. Но сейчас мое прошлое никого ни волновало. Даже меня. Надо было не дать стрессу и горю усугубить ее обширную пневмонию. Пришлось собрать волю в кулак и отправиться к новой пациентке.

– Можно вам дать совет?

– Да, конечно, – сквозь слезы, преодолевая тяжелый кашель, ответила больная.

– Прошу вас: не сдерживайте слезы. Плачьте. Не повторяйте моих ошибок. Когда моя мать ушла, мне было восемь. Временами я плакал, но всю жизнь подавлял желание выплакаться. Это оставило в моей душе неизгладимый рубец. Я до сих пор не могу с этим смириться до конца. Обязательно надо выпустить горе наружу. Оно как гной в организме, отравляющий его изнутри. И самое страшное здесь то, что вы не будете понимать, почему вам плохо. Будете искать причины вовне: в других людях, в муже, в детях, в расположении планет, в разбитом фужере, – только не в вас самих.

Тут я вспомнил, что в этой палате лежит еще одна женщина, и ее моя задушевная речь может раздражать. Представьте: вы госпитализированы в тяжелом состоянии, с двусторонней пневмонией, а рядом помещают непрерывно рыдающую женщину, которую врач-недоумок еще и убеждает побольше плакать. Но я ошибался.

Соседка внезапно включилась в разговор:

– Дорогая, доктор прав! У меня тоже было несчастье несколько лет назад. Я решила быть сильной и подавляла в себе желание плакать и горевать. Что ты думаешь? У меня отнялись ноги. Меня таскали по больницам, переводили из одного неврологического отделения в другое – и ничего не могли понять. Не могли поставить диагноз. Только со временем вернулось нормальное состояние.

Я тоже успокоился. Всё правильно. Всё-таки интуиция – вещь недоказуемая, но реальная и полезная. У Чубелли хорошая интуиция. Он и сам не мог позже объяснить, почему согласился поместить эту женщину в наше отделение: «Ладно, пусть будет так»… Пусть.

– Почему она плачет? – спросил меня Ламберти.

– Мать вчера умерла.

– Ох… Может, успокоительное вколем? А то выдаст ночью криз.

– Чуть позже посмотри, как себя чувствует, сейчас смысла нет. Температура нормальная пока, сатурацию держит. Давление чуть повышено, но это понятно. Давай понаблюдаем.

– Хорошо, тогда ты занимайся обходом, а я ее оформлю.

Через пару часов, когда оставалось примерно полчаса до окончания первой смены, я незаметно заглянул в приоткрытую дверь палаты. Там было тепло. Не физически тепло, с отоплением у нас всегда порядок. Молодая пациентка сидела на краю кровати свесив ноги и говорила с соседкой, которая внимательно ее слушала. Они просто беседовали. По интонации, по словам, проникавшим сквозь глухую броню моего костюма, я понял, что она рассказывает о матери – какой та была хорошей, милой, как достойно прожила долгую (85 лет) и, возможно, даже счастливую жизнь. Всё-таки в правильном месте и в правильное время совпали интуиция Чубелли, мое прошлое, пережитое ранее, и совет выплакаться, добрая и сочувствующая соседка. Кто знает, как перенесла бы свое горе эта женщина, останься она дома?

За эти дни мы увидели не одну семейную драму. В больницу порой попадали целыми семьями. Нередки были и случаи, когда мужа и жену помещали в разные стационары. И в нашей клинике тоже. Правда, нам повезло, если можно так сказать. Жена, попавшая к нам, выжила. Но тяжело было смотреть на женщину, понимающую, что она больше не увидит мужа, умершего в другой больнице…