Соня взлетела на свой этаж, бережно прижимая к себе ароматную булку хлеба. В пустой квартире сейчас её шаги отзывались уверенно и легко. Дрожь перед незнакомыми стенами окончательно исчезла, уступив место пьянящему чувству полноправного владения.

Девушка забежала на кухню и налила в хрустальный фужер остатки остывшего цейлонского чая. Отломив кусок пышного, еще теплого батона, она перекусила прямо на ходу, глядя в окно на залитую солнцем улицу. Времени на кулинарные изыски и домашние дела совершенно не оставалось — театр ждал.

Она вернулась в спальню, где у стены величественно замерло старое кожаное кресло, и открыла платяной шкаф. Выбрав строгое, но элегантное тёмно-синее платье с глухим воротом, Соня переоделась. Образ получился собранным, почти официальным. Перед выходом она подошла к зеркалу в прихожей, чтобы поправить волосы. Из зеркальной глубины смотрели её собственные глаза, но в повороте корпуса, линиях плеч и высоко поднятом подбородке уже безошибочно угадывалась холодная, монументальная стать Элеоноры Аркадьевны.

«Прекрасно, девочка, — одобрительно прошелестел в мыслях низкий бархатный голос Элеоноры Аркадьевны. — Форма безупречна. Теперь иди и возьми своё».

Соня вышла на площадку и заперла дубовую дверь на два оборота. Ключи привычно звякнули, упав на дно сумочки. Начинался её первый день в труппе — день, когда всё становилось официальным. Впереди ждал театр, Михаил Иванович и читка «Бориса Годунова».

Спускаясь по лестнице, Соня поймала себя на том, что думает о ночной поездке. Точнее, о таксисте Сергее. Его восторженный, онемевший взгляд, когда он развернул журнал прямо на руле, до сих пор не выходил из головы.

Это было странное, совершенно новое для неё чувство. Всю дорогу до театра она вспоминала его простые, подкупающе честные рассказы о жизни за рулём «Волги». В мире Сергея всё было устроено проще: отработал смену, сдал ключи диспетчеру — и свободен. Он казался удивительно настоящим, живым, крепко стоящим на земле — полной противоположностью тому удушливому, сотканному из чужих масок и амбиций закулисью, в которое она возвращалась.

Ей было приятно вспоминать, как суетливо и бережно он принял её потрёпанный чемодан, как по-джентльменски распахнул дверцу машины. А его искренняя, почти детская радость, когда она пообещала контрамарки для мамы? Эти воспоминания согревали. Внутренний голос Элеоноры Аркадьевны в ответ на такую минутную слабость высокомерно молчал, но Соня упрямо прокручивала в памяти его смущённое: «Серый… ну то есть Сергей».

Соня не успела даже коснуться тяжёлой двери служебного входа, как та поддалась вперёд. Створка резко распахнулась, и на крыльцо буквально вылетел взбудораженный, растрёпанный мужчина в безразмерном помятом костюме.

— Сонечка! Душа моя, ну наконец-то! — громогласно, на всю улицу, воскликнул он, едва не выронив кипу исписанных театральных листов. Это был Олег, один из помощников режиссёра, вечно суетливый и знающий всё обо всех. — Михаил Иванович уже на месте, спрашивал о вас! Он в репетиционной, все только вас и ждут!

От этого резкого, фальшиво-театрального выкрика тёплый образ таксиста Сергея и его уютной «Волги» мгновенно рассыпался, как карточный домик. Соня с трудом подавила вздох разочарования. Внутренний голос Элеоноры Аркадьевны торжествующе и холодно усмехнулся: «Я же говорила. Возвращайся в реальность, девочка».

Соня мгновенно выпрямила спину, приняла нарочито собранный, официальный вид и перешагнула порог.

Прохладный воздух репетиционного зала был заполнен гулом голосов — оказывается, сегодня худрук собирался провести общее собрание. Михаил Иванович сидел в первом ряду в окружении труппы, держа в руках отпечатанные только сегодня программки, и в упор смотрел на приближение Сони.

— А вот и Сонечка! — глухо пробасил он, оборачиваясь к ней. — Смотрю, у нашей Ларисы Дмитриевны мысли явно не на сцене, — съехидничал режиссер, снимая очки и привычно протирая линзы носовым платком.

Олег за спиной Сони испарился так же стремительно, как и появился, а в зале повисла звенящая тишина. Внутренний голос Элеоноры Аркадьевны тут же услужливо подсказал: «Не тушуйся, девочка. Мы ещё им покажем, где твои мысли».

Михаил Иванович резко захлопнул режиссёрский экземпляр «Бесприданницы» — этот стук отозвался в пространстве зала как роковой выстрел Карандышева. Худрук тяжело поднялся со своего кресла, шагнул на сцену, поправил чуть съехавший в сторону галстук и обвёл труппу строгим, но торжествующим взглядом.

— Так, товарищи артисты, бросайте свои юбки и тексты, слушайте сюда, — его голос, обычно глуховатый, обрёл былую полётность и загремел под потолком. — У меня для вас две новости. Традиционно: одна чуть хуже, вторая — грандиозная. Начну с той, от которой у вас сейчас подкосятся ноги...

Актёры, замершие в креслах первого ряда, мгновенно притихли. Соня почувствовала, как внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия.

— Послезавтра — премьера, — отрезал режиссёр, не давая никому вставить ни слова. — Да-да, министерство культуры сдвинуло сроки. Знаю, что пьеса ещё сыровата, знаю, что третий акт порой разваливается, но выбора у нас нет. Выдадите максимум, деваться некуда. Отдыхать тоже некогда, потому что… — Михаил Иванович сделал мхатовскую паузу, и на его лице проступила гордая, торжествующая улыбка. — Ровно через десять дней после премьеры наш театр уезжает на большие гастроли по Советскому Союзу!

Зал буквально взорвался. Олег, крутившийся у входа, выронил-таки свои листы, кто-то из артистов победно вскрикнул, а за кулисами, куда долетел голос худрука, поднялся невероятный гул. Маршрут предстоял колоссальный: от Ленинграда и Киева до Свердловска и Ташкента.

Соня стояла как оглушённая. В голове бешено закрутились мысли: премьера... гастроли... месяцы в поездах и чужих гримёрках. А как же Сергей? Его тёплый взгляд? Если она не сделает шаг сейчас, театральная реальность Элеоноры Аркадьевны засосёт её окончательно, и образ таксиста сотрется из памяти навсегда.

Прежде чем страх успел её остановить, Соня шагнула вперёд, прямо к рампе, у которой стоял худрук.

— Михаил Иванович! — негромко, но поразительно отчётливо произнесла она, прорезая общий шум.

Он удивлённо вскинул брови. Труппа начала постепенно затихать, оборачиваясь на девушку, которая решилась прервать ликование руководителя.

— Сонечка, что случилось? Ты уже в образе Ларисы и требуешь прибавки к жалованью? — усмехнулся он.

— Михаил Иванович, мне очень нужны две контрамарки на послезавтра, на премьеру, — Соня говорила чётко, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Пожалуйста. Оставьте их на вахте служебного входа. На имя Марии Ивановны.

Она специально выделила это имя голосом, мысленно молясь, чтобы Сергей правильно всё понял, когда привезёт маму к театру. Михаил Иванович внимательно посмотрел на неё поверх очков. В его глазах мелькнуло понимание — он слишком хорошо знал, ради кого у молодых актрис так отчаянно горят глаза перед выходом на сцену. Правда, имя Сониной гостьи на мгновение его озадачило, но расспрашивать он не стал.

— На имя Марии Ивановны, говоришь?.. — режиссёр повернулся к засуетившемуся помощнику. — Олежка, запиши себе в блокнот. Выдать нашей бесприданнице две лучшие контрамарки в партер. Из директорской брони. Пусть Сонечка играет спокойно, зная, что в зале сидят её люди.

Олег быстро застрочил карандашом, и Соня тихо выдохнула. Внутренний голос Элеоноры Аркадьевны недовольно хмыкнул, но она уже не слушала его.

— А теперь — на исходные позиции! — громко хлопнул в ладоши Михаил Иванович. — Раз уж места распределены, извольте сыграть так, чтобы почтенная публика в финале рыдала! «Обед у Карандышева», финал второго акта. Начали!

Несмотря на строгий тон худрука, репетиция прошла на удивление буднично. Актеры уже до автоматизма знали свои роли, мизансцены были разведены, поэтому досадные шероховатости третьего акта удалось сгладить без криков и валидола. Соня послушно отыграла все сцены Ларисы, экономя главные эмоции для послезавтрашнего дня. Спустя четыре часа изматывающего, монотонного повторения реплик Михаил Иванович наконец закрыл блокнот и отпустил артистов. Уставшая труппа быстро разошлась по гримёркам, и вскоре репетиционный зал полностью опустел.

Соня торопливо сменила сценический костюм на повседневное платье, набросила плащ и почти скатилась вниз по гулкой театральной лестнице, чьи ступени помнили шаги многих поколений актёров. Мысль о контрамарках терзала её: в водовороте больших театральных новостей Олег мог запросто позабыть о её скромной просьбе.

У служебного входа царила тишина. Свежий воздух с улицы проникал сквозь приоткрытую массивную дверь. У неё на старом венском стуле сидела бессменная вахтёрша — тётя Люся, — листая свежий номер «Советской культуры».

— Тёть Люсь, добрый день, — Соня постаралась, чтобы голос звучал как можно непринуждённее. — Олежка для меня билеты на послезавтра не оставлял?

Пожилая женщина поверх очков взглянула на молодую актрису, неторопливо послюнявила палец, закрыла журнал и потянула к себе ведомость, лежавшую на тумбочке.

— Был твой Олег, Сонечка, прибегал минут двадцать назад, — проскрипела вахтёрша и достала из‑под старой тетради два плотных картонных прямоугольника. — Вот, гляди. Партер, четвёртый ряд, места двенадцатое и тринадцатое — для Марии Ивановны. Сказал, из личной директорской брони выписаны, так что не переживай, всё будет в лучшем виде.

Соня с благодарностью посмотрела на вахтёршу. Места были превосходными — самый центр, откуда сцена просматривалась идеально. Теперь оставалось главное: чтобы Сергей не забыл привезти маму на премьеру.

Девушка аккуратно поправила сумочку на плече и, сияя от маленькой победы, толкнула тяжёлую дверь служебного входа. Настроение было прекрасным: первый шаг навстречу Сергею сделан, а впереди ждал весенний вечер — пахнущий свежестью, цветущей черёмухой и едва уловимой горчинкой сырой земли. Она поправила волосы и с лёгкой улыбкой шагнула на крыльцо, глубоко вдыхая майский воздух.

Однако радость мгновенно испарилась, будто её сдуло резким порывом ветра. У самых дверей, небрежно прислонившись к кованым перилам, её поджидал Вадим. В строгом заграничном костюме, безупречно причёсанный и излучающий уверенность, он держал в руках огромный, вызывающе роскошный букет бордовых роз — настолько пышный, что цветы почти скрывали его лицо. За его спиной, у тротуара, поблёскивали лаком новенькие бежевые «Жигули» последней модели, выставленные словно напоказ.

— Прекрасно выглядите, Софья Николаевна, — Вадим широко улыбнулся и сделал шаг навстречу, протягивая букет. В этот момент розы показались Соне чужими и пугающе тяжёлыми — не знаком внимания, а грузом, который ей предстояло нести. — А я вот решил сделать вам сюрприз. Поздравляю с гастролями, мне уже всё известно. Поедем отметим?

Внутренний голос Элеоноры Аркадьевны в ту же секунду торжествующе захлопал в ладоши: «Ну вот, глупышка, посмотри на него! Вот она, твоя настоящая, надёжная жизнь. А ты всё о таксистах мечтаешь…»

Соня заставила себя вежливо улыбнуться, но рук к букету так и не протянула. Шаг Вадима навстречу заставил её внутренне подобраться, а лакированный блеск новеньких «Жигулей» теперь вызывал лишь глухое раздражение — словно всё это: и роскошный букет, и блестящая машина — было не проявлением искренней заботы, а частью заранее отрепетированного спектакля.

— Вадим, спасибо за цветы, они прекрасны, — Соня мягко, но решительно качнула головой, удерживая дистанцию. — Но я вынуждена отказаться. Репетиция шла четыре часа, мы прогоняли сложнейшие сцены, и я сейчас мечтаю только об одном — добраться до постели и выспаться. Сил на рестораны у меня просто нет.

Улыбка Вадима на мгновение застыла, словно треснувшая маска. В его глазах, привыкших к безотказности и лёгким победам, мелькнуло искреннее недоумение — почти детское, растерянное, — которое он тут же попытался скрыть за снисходительным смешком.

— Софья Николаевна, но ведь это ресторан «Националь», я едва достал туда столик на вечер! — он качнул букетом, словно это был не просто букет, а магический ключ к счастью, против которого невозможно устоять. — К тому же ваши гастроли по всему Союзу — это событие! Надо обмыть ваше повышение, обсудить планы на будущее. Я довезу вас с ветерком, даже устать не успеете.

Внутренний голос Элеоноры Аркадьевны в голове Сони возмущённо ахнул, зазвучав особенно отчётливо: «Ты с ума сошла? Это же „Националь“! Соглашайся немедленно, не смей устраивать свои глупые девичьи капризы! Представь, что скажут люди, если узнают, что ты отказалась от такого предложения!»

— Вадим, я действительно никуда не поеду, — Соня сделала ещё один шаг назад, окончательно обозначая между ними черту, которую не перешагнуть.

В Советском Союзе образца 1977 года мужчина в заграничном костюме и при дефицитных «Жигулях» последней модели считался не просто завидным женихом — это был предел мечтаний, суливший сытую, престижную жизнь. Любая её подруга из труппы сейчас отдала бы всё, чтобы оказаться на её месте.

Но Соня смотрела на вымытый до блеска бежевый кузов, на этот демонстративно огромный букет роз — и что-то внутри подсказывало: всё это фальшивка. Красивая, тщательно отрепетированная постановка, где ей отведена роль послушного трофея. К тому же к Вадиму, своему бывшему ученику, она никогда не испытывала и тени настоящих чувств. А вот Сергей… Его простые, но такие честные слова и улыбка в салоне такси значат сейчас гораздо больше всей этой показной роскоши — больше блестящего металла, дорогих духов и заранее заготовленных комплиментов.

— Извини. Мне пора, — Соня поправила сумочку, развернулась и уверенно пошла по асфальтовой дорожке прочь от крыльца, в сторону автобусной остановки.

— Соня! Постой, что за глупости? — полетел ей в спину растерянный и уже уязвлённый голос Вадима. — Куда ты пешком? Я же на машине!

Внутренний голос Элеоноры Аркадьевны в эту секунду не просто возмущался — он буквально исходил ледяной яростью, звеня в ушах назойливым эхом: «Сумасшедшая! Дура! Девчонка! Ты ломаешь свою жизнь ради шофёра? Всю жизнь потом будешь жалеть! Одумайся, пока не поздно!»

Однако Соня шла вперёд, высоко подняв голову, и впервые за долгое время наставления Элеоноры Аркадьевны не задевали её ни капельки. Вечерний майский воздух казался удивительно чистым, напоённым горьковатым ароматом цветущей черёмухи. Идти становилось всё легче, будто с каждым метром она сбрасывала с плеч невидимый груз чужих ожиданий, давления и необходимости соответствовать.

До остановки оставалось всего метров пятьдесят, когда за спиной Сони раздался приглушённый, ровный гул новенького мотора. Секундой позже бежевое крыло «Жигулей» плавно поравнялось с ней. Вадим упрямо катился рядом вдоль самого тротуара, удерживая минимальную скорость, — и заставляя прохожих удивлённо оглядываться, а кое‑кого даже замедляться, чтобы понаблюдать за этой странной гонкой пешехода с автомобилем.

Опустив стекло пассажирской двери, он слегка перегнулся через сиденье. На его лице уже не было прежней самоуверенной улыбки — теперь там читалось сильное раздражение вперемешку с искренней обидой человека, которому впервые в жизни указали на дверь. Пышный букет бордовых роз сиротливо лежал на соседнем кресле, уткнувшись бутонами в приборную панель.

— Сонь, ну хорош чудить, садись, — уже без капли прежнего пафоса, почти просяще крикнул он из салона, стараясь перекричать шум улицы. — Люди же смотрят! Давай просто до дома подброшу, и никаких ресторанов, обещаю!

Элеонора Аркадьевна внутри тут же сменила гнев на милость и зашептала заискивающим тоном: «Ну видишь, он готов идти на уступки. Машина — это удобно, Сонечка. Зачем портить обувь и толкаться в душном Икарусе?»

Однако Соня лишь крепче перехватила ремешок сумочки и демонстративно отвернулась в противоположную от дороги сторону. Она прибавила шаг, устремив взгляд вперёд — на приближающийся павильон автобусной остановки. Вадим для неё сейчас перестал существовать вместе со своим престижным автомобилем, показной роскошью и тщательно выстроенными планами.

Она чуть вытянула шею и сделала вид, будто увлечённо высматривает в дорожном потоке жёлтый борт заветного автобуса, полностью игнорируя доносящиеся из открытого окна уговоры — они звучали теперь отдалённо, будто сквозь толщу воды.

Вадим ещё несколько секунд продолжал катиться следом, не желая признавать поражение. Но у самого перекрёстка, осознав наконец, что Соня окончательно его отшила, резко нажал на педаль. Новенькие «Жигули» взревели мотором, рванули вперёд и умчались прочь, обдав тротуар густым облаком дыма.

Соня наконец дошла до остановки и облегчённо выдохнула, чувствуя, как напряжение покидает тело, а дыхание становится ровным. Из‑за угла как раз показался долгожданный транспорт. Девушка улыбнулась, ощущая удивительную лёгкость после освобождения от навязчивого ухажёра, запрыгнула в салон автобуса и поехала домой.