Эти двое исполнителей сяншэн приходились друг другу двоюродными братьями. Старший из них, пэнгэнь, родился пятым в своем роду, а доугэнь, младший, шестым. Фамилию они носили Жэнь, и потому звали их Жэнь У и Жэнь Лю, то есть Жэнь Пятый и Жэнь Шестой. Прозвища эти так легко срывались с языка, что настоящих их имен никто уже и не помнил. Жэнь Лю прошел серьезную и изнурительную подготовку в школе пекинской оперы, особенно хорошо ему давалось амплуа лаошэнов, стариков. Когда-то он даже числился неофициально в известной в Тяньцзине труппе, сыграл там несколько спектаклей, но, не успев прославиться, прогневил одного важного человека из театрального мира, после чего местечка в «грушевом саду» для него уже не оставалось. К северу от великой реки Янцзы у одного лишь Шан Сижуя хватило смелости принять его и вновь вывести на сцену, угрозы злых сил ему были не страшны. Старший из братьев, Жэнь У, хоть и не умел выступать в опере, но зато несколько лет проучился в частной школе, владел письмом и счетом, то есть был человеком образованным. На сцене он смотрелся ладно, так что вполне мог пригодиться как статист. А тут еще Жэнь Лю рассыпался перед Шан Сижуем в мольбах и земных поклонах, и тот заодно решил оставить и брата.

Шан Сижуй показался Жэнь Лю человеком дружелюбным и любезным, и в первый же день в театральной труппе, сняв с головы украшения и натянув улыбку, Жэнь Лю отправился просить аванс:

– Хозяин, вы человек великой милости, не пожалуете ли моему старшему брату на лечение? Я буду усердно трудиться, понемногу все вам верну.

Жэнь У не одобрял ненасытности брата, который начал зарываться, только хотел что-то возразить, но открыл рот и закашлялся с такой силой, будто легкие вот-вот выплюнет. Юань Лань с Шицзю прижали к лицу носовые платочки и брезгливо заявили:

– Ох! Да неужто это чахотка! Как бы не заразиться!

Шан Сижуй повидал немало чахоточных и, всмотревшись в лицо Жэнь У, проговорил:

– Да навряд ли! Вы что же, позабыли папашу Вана Третьего и бабку Дин Шестую? При чахотке скулы у больных пылают, кожа высушенная. А наш дядюшка Жэнь У, как по мне, просто ослаб от голода, вот съест побольше вымоченных в рассоле кишок с легкими, так ему и полегчает.

Своими словами он как будто намекал, что только вымоченными в рассоле потрохами и готов их обеспечить, и Жэнь Лю тут же переполошился. Сидевший рядом Чэн Фэнтай отложил газету и прыснул:

– Ну что за вздор ты советуешь человеку! К чему затягивать с лечением? Пусть завтра же отправляется в больницу Сехэ на рентген, там ему прокапают пару раз физраствор, делов-то! А как поправится, так выйдет в труппу!

С этими словами он вытащил из бумажника несколько купюр. Жэнь Лю кинулся его благодарить, поспешно смял банкноты и засунул в карман. Жэнь У лишь почтительно поклонился Чэн Фэнтаю со сложенными у груди руками, на лице его отразилось крайнее смущение и стыд – стало ясно, что, как человек образованный, он не привык к милостям от посторонних.

Чэн Фэнтай сказал:

– Я эти деньги вам не дарю, потом вычту из жалованья. Однако в труппе «Шуйюнь» действует следующее правило: если за год на лечение уйдет больше двадцати юаней, труппа компенсирует все, что потрачено сверху. Так что лечитесь и не тревожьтесь ни о чем, только расписки из больницы при себе держите.

Это правило ввел при жизни еще Шан Цзюйчжэнь, и по мере того как множилась слава труппы «Шуйюнь», сумма компенсации росла. Только за счет расходов на лечение бог знает сколько актеров за последние годы обманули Шан Сижуя на огромные деньги. Шицзю проговорила с улыбкой:

– Теперь второй господин стал новым счетоводом нашей труппы «Шуйюнь»! Даже о подобных мелочах вам известно!

Чэн Фэнтая задели за живое.

– А что мне остается? Ваш второй господин вообще-то человек из большой торговли, это сейчас я с вашим хозяином связался, вот и приходится заниматься всякой мелочью на десяток юаней.

Шан Сижуй расхохотался. Столпившиеся вокруг актеры уже привыкли считать Чэн Фэнтая вторым хозяином труппы «Шуйюнь». Жэнь У отправился в больницу на обследование, и в самом деле оказалось, что ничем серьезным он не болеет, просто у него осложнение в виде бронхита. Прокапать несколько дней противовоспалительное, и он совершенно поправится. Оказавшись в труппе «Шуйюнь», двое братцев, дабы снискать расположение Шан Сижуя, частенько разыгрывали за кулисами сценки сяншэн. Дослушав выступление, Шан Сижуй непременно рассовывал им по карманам мелочь, а другим говорил так:

– Этих двоих я нанял петь оперу, а не сяншэн исполнять, стыдно принуждать их к выступлениям за просто так. Понравилось вам слушать, так заплатите, или вы законов уличного искусства не знаете?

Раз сам высоконравственный хозяин труппы придерживался такого мнения, прочие лаобани вслед за ним спешили раскошелиться, благодаря чему Жэнь У и Жэнь Лю получали немалый доход на стороне. Один только Чу Цюнхуа никогда не давал им награды и не смеялся над их шутками, даже самый уморительный номер сяншэн не мог его развеселить.

В тот день Юань Лань с прочими любительницами поболтать и посмеяться давала на сцене «Западный флигель», в то время как мужчины наслаждались тишиной за кулисами.

Чэн Фэнтай как раз обучал Жэнь У бухгалтерскому учету, говорили они вполголоса, точно боялись, а вдруг кто-то услышит, сколько денег находится в распоряжении труппы «Шуйюнь».

Скучающий Шан Сижуй листал ноты, рукой отбивая по коленке такт, как в дверях вдруг показался гость. Это явился секретарь с небезызвестной табачной фабрики, показать Шан Сижую образцы продукции и вручить чек. Шан Сижуй поспешил ему навстречу.

Господин секретарь распахнул ящик и продемонстрировал пачки сигарет, разложенные в безупречном порядке, и на каждой напечатана была фотография Шан Сижуя – от такого зрелища перехватывало дыхание. Шан Сижуй проговорил со смехом:

– Сколько их! А я и не курю даже!

Секретарь сказал:

– И все же пусть Шан-лаобань оставит на подарки, тут есть на что поглядеть! – И с этими словами открыл одну пачку. Оказалось, что в каждую пачку вкладывали случайным образом фотокарточку Шан Сижуя с его сценическими образами: были тут и двенадцать шпилек из Цзинлина[14], и четыре великих красавицы Китая[15], и восемь красавиц реки Циньхуай[16], а еще героини из «Любимой подруги», «Чжао Фэйянь» и прочих модернизированных пьес. Хочешь избежать повторяющихся карточек, собрать всех красавиц Китая – изволь скупить всю партию. Самыми коварными оказались карточки с Ван Сифэн[17] и Ли Сянцзюнь[18]: на триста-пятьсот пачек можно было отыскать всего одну такую. Шан Сижуй изумился:

– Да я ведь и не снимался в образах Ши Сянъюнь, Цинь Кэцин, Коу Баймэнь![19] И не играл их никогда!

На лице господина секретаря появилась лукавая улыбочка, он ответил следующее:

– А мы и не даем покупателям гарантий, что все двенадцать шпилек, четыре красавицы и восемь дев будут в сборе! Не так ли? Это они сами уже решают!

Подойдя к ним, Чэн Фэнтай взял сигаретную пачку, повертел в руках, посмотрел и так и эдак. Наконец, покачав головой, он проговорил со смехом:

– Кто, купив Линь Дайюй и Сюэ Баочай, не возжелает Ши Сянъюнь? Это естественно, что, пока человек не соберет всю коллекцию, не успокоится, вот и придется ему скупать пачку за пачкой. А ваш хозяин ловко поставил дело!

Актеры за кулисами тоже принялись дружно сетовать, мол, продавец покупателя всегда перехитрит. Господин секретарь начал отнекиваться, но про то, что сигареты продаются превосходно, упомянуть не забыл; а еще добавил, что хозяин фабрики собирается устроить банкет и просит Шан-лаобаня и второго господина Чэна удостоить его своим присутствием. Шан Сижуй бросил стремительный взгляд на чек – сумма там была указана немалая. Ему вспомнился прошлый банкет, устроенный хозяином фабрики: закончилось все посланной в публичный дом запиской, нравы на таких вечерах царили дурные. Шан Сижуй сказал:

– На сей раз я побуду хозяином, завтра же пошлю вашему начальнику приглашение.

И тут от дверей донесся голос:

– Хорошо, очень даже ловко! Сегодня приглашают тебя, а завтра – ты!

Это вошел Ду Ци вольготного вида – в соломенной шляпе, белой рубашке и брюках с подтяжками. Он тут же углядел произведение искусства, на котором изображен был Шан Сижуй, схватил пачку и вскинул брови:

– Ох! Торговая марка «Сударь Шан»! Разрешите мне отведать?

Открыв пачку и закурив, он вытащил заодно карточку, на ней оказалась Ван Сифэн. Все наперебой принялись восхищаться везением и легкой рукой седьмого молодого господина. Улыбнувшись, Ду Ци бросил сигареты на стол, а карточку засунул себе в карман брюк и обратился к секретарю:

– На вкус сигареты так себе, мочой воняют! Идея, впрочем, недурная, и все благодаря красоте нашего Шан-лаобаня – вы только поглядите, он спас от разорения целую табачную фабрику!

Господин секретарь знал этого известного в культурной среде человека и, хотя слова Ду Ци были ему неприятны, огрызнуться не посмел, а смиренно признал, что вкус у сигарет и впрямь средненький, после чего пристыженно распрощался. Хохоча, Ду Ци обнял Шан Сижуя:

– Идем со мной на ужин! Нас приглашает один старый друг!

Шан Сижуй взглянул на Чэн Фэнтая. Они с Ду Ци давно друг друга недолюбливали и за один стол на банкетах не садились. И в самом деле Чэн Фэнтай проговорил:

– Я учу Жэнь У вести счета, пусть Шан-лаобань без меня идет.

Заставлять его присоединиться к трапезе Шан Сижуй не стал.

Ду Ци привел Шан Сижуя в японский ресторан, и только тот увидел вывеску с японскими иероглифами, как мигом пал духом. Люди из их окружения главным образом ходили в рестораны обсудить дела или повидать друзей, и только Шан Сижуй ходил туда, где едят, чтобы поесть.

Разочарованный, Шан Сижуй прошептал:

– Японская кухня! Сашими, холодные онигири… Все, что я не люблю.

Ду Ци на него и не взглянул. В этот вечер одно японское научное общество устраивало в ресторане банкет: во внешнем зале все бурлило и клокотало, точно в котле, то и дело вырывались наружу шумные голоса. Сидели за столами, распивая вино, и китайцы в традиционных халатах, говорили они на японском. Ду Ци с Шан Сижуем зашли в отдельную, чисто прибранную комнату, устланную татами. Потянув бамбуковую дверь, они отрезали себя от суетного мира. На низком столике стоял бонсай, усыпанный белыми камешками, между которыми вставлены были три веточки тростника. Шан Сижуй с Ду Ци не умели сидеть на коленях, как принято у японцев, и потому уселись в позу лотоса, словно буддийские монахи. Служанка в кимоно села на колени рядом с Ду Ци и шепнула что-то ему на ухо, после чего Ду Ци проговорил со смехом:

– Еще не подготовился? Ну мы тогда первым делом поедим, а он пусть готовится себе на здоровье.

Тут же подали сашими с онигири, и поскольку никого из посторонних в кабинете не было, Шан Сижуй вел себя как привык: хлебал суп из пиалы, запрокинув голову, искал что-то палочками в блюде и выковыривал овощи из суши, добрался даже до яичного ролла в тарелке Ду Ци. Схватив палочки, Ду Ци стукнул его по тыльной стороне ладони.

– Выбраться из бедности не беда, а вот стереть ее следы с лица… Ты ведь публичный человек, сохраняй приличие!

Шан Сижуй потер ладонь.

– А кого мы ждем?

На губах Ду Ци заиграла загадочная улыбка.

– Подожди немного – и все узнаешь!

Ожидание заняло столько же времени, сколько длился ужин. Шан Сижуй почти уже все доел и теперь жужжал Ду Ци на ухо:

– Ты вот скажи, разве не странно? В Шанхае я ел цзыфань – такого же вида рисовые шарики, за один раз мог съесть три штуки. Так почему с этими суши по-другому, вроде не съел ничего, а живот уже лопается?

Вошли две служанки, и Ду Ци шлепнул его по бедру, проговорив:

– Хватит болтать, начинается.

Шан Сижуй в ответ:

– Должно быть, японский рис отличается от нашего, вот живот и вспучило.

Ду Ци шлепнул его снова, на этот раз изо всех сил:

– Не болтай!

Усевшись на колени по обе стороны от дверей, ведущих во внутренние покои, служанки потянули их на себя. Из комнаты вышла женщина в узорчатом кимоно, лицо она спрятала за бумажным веером. Ступала женщина семенящим шагом, точно плыла по воздуху – походка ее напоминала хуньбу, поступь призрака в пекинской опере. Женщина опустила веер, явив лицо с густым слоем белого грима, на котором сверкали кроваво-красным губы и чернели провалы глаз. Еще не начав танцевать, она напугала Шан Сижуя до оцепенения, он даже не удержал палочками соевый боб, и тот упал прямиком ему на пах, правда, сам Шан Сижуй ничего не заметил. Замерев в начальной позе, женщина запорхала, влекомая звуками сямисэна[20]. Ду Ци многое уже повидал, и удивить его было не так-то просто. Отхлебнув чая, он обернулся к Шан Сижую, чтобы посмотреть на его реакцию. Шан Сижуй поедал танцовщицу глазами.

– Это ведь кабуки, верно? Я видел фотографии в журналах, а вот так, вживую, первый раз. Оннагата, японское амплуа дань.

Ду Ци спросил его:

– А смысл происходящего понимаешь?

Шан Сижуй не отрывал от женщины взора, с губ его сорвалось:

– В общих чертах. Видимо, она проститутка, что соблазняет мужчину.

Ду Ци расхохотался и закивал:

– Верно, ты и правда ухватил суть! Это роль принцессы Кумо-но Таэма-химэ, прекрасной девы из облачной обители. – И поведал ему историю о небожительнице, соблазнившей монаха[21].

Выслушав историю, Шан Сижуй остался глух как к сюжету, так и исполнению танцовщицы, ничего не шевельнулось в его душе. Тогда Ду Ци спросил опять:

– И как тебе это представление?

Шан Сижуй высоко-высоко вскинул брови, сделав до ужаса удивленное лицо:

– И это, мать твою, ты называешь представлением?

Ду Ци разразился неудержимым хохотом, указав на Шан Сижуя пальцем:

– Какой же ты самодовольный!

Шан Сижуй захихикал вслед за ним:

– А что не так? Хорошо еще, что этот лаобань японец тонкой кости, хоть чем-то он смахивает на женщину. Но базовых навыков ему не хватает, слишком уж он старается, вылитый Вэнь Чжэнмин, переодевшийся женщиной и отправившийся соблазнять тигра Вана, разве есть в его игре хоть что-то от небожителей?

Точность этого сравнения поразила Ду Ци, он оглянулся на актера – и правда, так оно и было.

– Ну а как следовало бы сыграть, на твой взгляд? Как думает великий Шан-лаобань?

Шан Сижуй ответил не раздумывая:

– Небожителей мы никогда не встречали и, как они выглядят, не знаем. А раз так, что можно считать духом небожительницы? На самом деле все просто: возьми за образец девицу, к которой пришла первая любовь, от нее исходит нежность, но не соблазнительность. Одежда должна быть светлее, так ты почти наверняка угадаешь с образом. Нельзя играть так, будто ты паучиха-оборотень, между небожительницей и духом паучихи как раз лежит целый человеческий мир, слишком уж они разные.

Пускаться в дальнейшие обсуждения Ду Ци не стал, только никак не мог насмеяться.

Пусть эти двое и глядели снисходительно на японскую оннагату, сидевшие в главном зале японские эмигранты уловили звуки родины. Воспользовавшись тем, что во время подачи кушаний створки дверей задвинули лишь наполовину, они незаметно заглянули внутрь, а кто-то даже ухитрился сфотографировать актера. Звуки сямисэна стихли, представление подошло к концу. Принцесса Кумо-но Таэма-химэ заговорила с Шан Сижуем первой:

– Шан-лаобань! Вот мы и повстречались вновь!

Шан Сижуй хоть и не отличался крепкой памятью, но человека, с которым они виделись всего несколько месяцев назад, не мог позабыть даже он. Он поспешно поднялся с места и пожал руку Сюэ Чжичэну. Ду Ци рассмеялся:

– Сюэ Чжичэн упросил меня устроить тебе сюрприз. Шан-лаобань, Сюэ Чжичэн не так-то прост, он ученик известного японского мастера!

Смысл его слов заключался в следующем: за спиной можешь придираться и презирать сколько душе угодно, но из уважения к мастеру, будь добр, на людях ничего не говори. Но, как назло, Сюэ Чжичэн поспешил задать тот самый коварный вопрос:

– Шан-лаобань, и как вам японское кабуки?

Шан Сижуй подумал, да никак, что за ерунда! Но под устрашающим взглядом Ду Ци ему ничего не оставалось, кроме как покривить душой:

– Как мне… ну… весьма неплохо.

Сюэ Чжичэн чуть склонил голову, его черные глаза на белом как снег лице вперились в Шан Сижуя, и под этим взглядом Шан Сижуй занервничал. Что там техника исполнения, один этот грим внушал ужас, прямо-таки гримаса призрака!

Сюэ Чжичэн покачал головой и расстроенно проговорил:

– Шан-лаобань, вы говорите неправду, мы же вместе с вами смотрели спектакли. Когда вы смотрите хорошую пьесу, выражение лица у вас совсем другое.

Сюэ Чжичэн был человеком откровенным, и его слова поставили Шан Сижуя с Ду Ци в неловкое положение. Ду Ци налил себе саке, прокашлялся и принялся за напиток, не собираясь выручать Шан Сижуя. Тому ничего не оставалось, как проговорить в утешение:

– На юге любят рис, а на севере – лапшу, в каждой провинции свои вкусы, а тут два отдельных государства! Раз вам самим нравится смотреть, кабуки приносит вам наслаждение, вот и славно.

Сюэ Чжичэн снова покачал головой:

– В душе-то я понимаю, японский театр и в подметки не годится китайской опере.

На лицах Шан Сижуя с Ду Ци отразилось облегчение, они подумали: так вы и сами все про себя знаете!

Сюэ Чжичэн снял с себя тяжелый грим и уселся на татами, трое друзей завели разговор, наполненный смехом и шутками, а мастер игры на сямисэне вместе с музыкантами наигрывал для них японские мелодии. Шан Сижуй наелся онигири, всласть закусил саке нарезанной соломкой морской капустой с крабовой икрой и мало-помалу захмелел, на щеках его вспыхнул пьяный румянец. Разговоры троицы крутились вокруг китайской оперы, и опьяневший Шан Сижуй высказал то, что таилось у него на сердце:

– Ваши японские женщины слишком уж деревянные, сделать из них актрис очень непросто. Сколько бы сил они ни положили, игра их черт знает на что похожа. Хотя что удивительного, с таким-то принятым стилем. – Палочками он выцепил себе кусочек нори. – В точности как эта гадость, сухая, квадратиком, вкуса не имеет.

Ду Ци бросил на него косой взгляд:

– Ты сколько японок вообще видел? Рассуждает тут.

Шан Сижуй и в самом деле принялся считать. Прибавив двух служанок, что ухаживали за ним сегодня, он насчитал пятнадцать. Ду Ци толкнул его:

– Убирайся прочь! – И тут же добавил со смехом: – Так из твоих слов следует, что, переродись ты в Японии, будь ты актером японского театра, то из-за принятого стиля, что тебя окружал бы, стоящего исполнителя из тебя не вышло бы?

Махнув рукой, Шан Сижуй рыгнул:

– Я другое дело. Я – Шан-лаобань.

Ду Ци тоже успел напиться и теперь задумал поддразнить Шан Сижуя:

– Шан-лаобань – это тот, у кого рога на голове растут или же хвост из задницы пробивается?

Шан Сижуй мигом вскочил:

– Да ты мне не веришь! А отчего бы нам сейчас и не попробовать!

Услышав это, Сюэ Чжичэн обалдел от счастья, перебрался к ним поближе и спросил:

– Шан-лаобань желает сыграть?

Ду Ци рассмеялся:

– Раз напился, значит, самое время изобразить Ян-гуйфэй!

Шан Сижуй проговорил:

– Не буду я изображать Ян-гуйфэй, сыграть ее сейчас все равно что поиздеваться над вами.

Разгневанный Ду Ци обратился к Сюэ Чжичэну:

– Будь я на твоем месте, прямо сейчас поколотил бы его от души, а то совсем распустился!

Однако Сюэ Чжичэн отбросил прочь чувство собственного достоинства, глаза его заблестели, он уставился на Шан Сижуя:

– Шан-лаобань действительно сыграет? Здесь? А что будете исполнять?

Шан Сижуй призадумался:

– Как звать ту, кого ты изображал сейчас? Курица в облаках?

Сюэ Чжичэн едва ворочал языком:

– Принцесса в облаках.

Шан Сижуй вскинул подбородок:

– Значит, ее!

Шан Сижуй отправился за двери готовиться. Он сменил свою одежду на кимоно, в котором только что выступал Сюэ Чжичэн. Поскольку японские шнуры, изображавшие длинные женские волосы, он посчитал некрасивыми, то надевать на голову их не стал, а еще отказался от помощи японского мастера грима: сам едва коснулся лица белилами и румянами, чтобы придать ему свежий вид. Затем прикрыл глаза, сосредоточился на выступлении и почти сразу вышел к зрителям. Двери раздвинулись, и Шан Сижуй застыл, опустив веер, – перед Сюэ Чжичэном и Ду Ци предстала японская красавица с коротко остриженными волосами. Она порхала вслед за музыкой, бросала нежные взгляды, что ласкали подобно весенним ручейкам, каждая косточка в ее теле полнилась жизнью – она трепетала, охваченная восторгом первой любви. Это представление было непохоже на то, что показал Сюэ Чжичэн, Шан Сижуй что запомнил из его движений, то и повторил, а дальше уже импровизировал: кое-что взял у Чжао Сэкун, наполнил танец духом Ду Линян, слепив китайскую принцессу Кумо-но Таэма-химэ – невесомую, изнеженную, оставляющую совсем иное послевкусие.

Ду Ци держал бокал у губ, но отпить из него позабыл, пальцы его занемели, несколько капель вина пролилось, приведя его в чувство. Ду Ци обернулся, Сюэ Чжичэн обеими руками уперся в татами, вскинув голову и следя за танцем, завороженный. Японцы из главного зала столпились у дверей, чтобы поглазеть на представление, шушукались:

– Гейша? А волосы такие короткие, неужели мужчина?

Кто-то из китайцев признал бэйпинского Шан-лаобаня и с гордостью представил его своим японским друзьям. Те в один голос разразились хвалебными словами, защелкали фотоаппараты, и когда Шан Сижуй закончил танцевать, на него волнами обрушились аплодисменты. Все же комната с татами не была сценой, на которой Шан Сижуй привык выступать, и от такого пристального внимания, свалившегося на него как снег на голову, он застеснялся. Покивав зрителям, он повернулся и с треском задвинул двери внутренней комнаты.

Ду Ци похлопал Сюэ Чжичэна по спине и рассмеялся:

– Видал? Вот что зовется оперой.

Сюэ Чжичэн готов был согласиться с ним тысячи раз.