Интересно, который час? Вспомнился изумительно точный брегет Смородина… где сейчас ротмистр? Удалось ли ему вырваться или он лег под пулями жандармов, по иронии судьбы, своих же коллег? Работа под прикрытием — Эверест сыскного дела и опаснее всего она как раз дружеским огнем.

Девушки крепко спали, серебряные волосы сплелись с черными, руки княжны и служанки обнимали, согревали и поддерживали друг друга… Мартын, как и всякий хороший солдат умел спать стоя.

Я бодрствовал один, хотя устал неимоверно, но, проклятое свойство организма — пока задача не выполнена, отключится он мне не даст. А выполню я ее лишь тогда, когда Ксения уснет под балдахином в своей усадьбе. А доставить ее туда так, чтобы ни одна псина не тяфкнула — задача со звездочкой, и пока я не видел решения.

Перед глазами встал план, начерченный гусиным пером на листе старой, плотной бумаги — ее делали из крапивы путем, который мне казался длинным упражнением воли или особо издевательской медитацией: жгли крапиву в известковом растворе, вываривали стебли до тех пор, пока зеленая плоть не слезала с волокон, как кожа с ужа. Потом эти серые, склизкие нити отбивали тяжелыми деревянными молотами — по двенадцать часов, пока руки не немели, а волокна не становились мягче кошачьей шерсти. Масса гнила в дубовых чанах с ключевой водой, затем ее черпали сетчатым ковшом, давая стечь горечи, и разравнивали на мокром войлоке. Пресс — два валуна и гиря в полторы тонны — выдавливал влагу, а оставшееся сушили на веревках, как белье. Готовая бумага была шершавой, с вкраплениями темных частиц — недоразмолотых семян. На ощупь — как хорошо выделанная кожа, но хрупкая: согнешь не туда — треснет по старой складке.

Чернила же — отдельная песнь. Не та жидкая дрянь, что плещется в дорогущих «Паркерах» с золотыми перьями и платиновыми наконечниками. Гусиное перо макали в состав из дубовых орешков (галлов), которые собирали с нижних ветвей, пока они не почернели от въевшейся дождевой меди. Орешки толкли в ступке с железным купоросом и камедью вишневого дерева. Месяц настаивали на кислом вине, процеживали через льняную тряпку. На выходе получались чернила цвета запекшейся крови, которые выцветали до коричневого, но никогда не исчезали совсем. Если провести пальцем — не смажется, только въестся в кожу на неделю. Я знал, потому что один раз сделал небольшой флакончик точно по рецепту. Извозился, конечно, и долго потом ходил с княжеской печатью на руке, пока не сошла кожа и не наросла новая.

Но план врал. И врал нагло.

Княжеская усадьба на том чертеже была крепостью в квадрате: стены из карельского валуна в три человеческих роста, угловые башни с бойницами, ров, который в старину заполняли из речки, и подъемный мост. Внутри — рубленый терем с медной кровлей, вокруг — частокол из дубовых кольев, заостренных и пропитанных дегтем. Отец нынешнего князя эту красоту не сломал, а решил «осовременить». По его приказу снесли Северную Стрелецкую башню — ту самую, с которой когда-то лучшие арбалетчики князя простреливали все подходы на триста шагов, и заменили оранжереей — стеклянным куполом на чугунных ребрах, где теперь зрели лимоны и прочая южная нечисть.

И вот тут задача со звездочкой превращалась в задачу с крестом.

С одной стороны, без башни мертвая зона у северной стены стала шире — раньше оттуда тебя обязательно заметил бы дозорный с рожком. Теперь можно было подобраться вплотную. С другой — оранжерея оказалась хуже любого сторожевого поста. Ее стекла блестели даже в безлунную ночь, отражая звезды так, что глаза резало. А чугунные рамы, когда ветер дул с залива, издавали тонкий, протяжный звон — как натянутая струна. Один такой звук — и любая обученная собака в усадьбе вскинет уши. Если верить донесениям моей разведки, их было шесть: три мастифа с голосами, как у медных труб, и три низких, коренастых пса, которые не лаяли вовсе, а молча вгрызались в сухожилия.

Я мысленно смотрел на план, перечеркнутый в голове новыми реалиями, и чувствовал, как усталость отступает под напором злой, въедливой мысли. Пока Ксения спала на неудобной лавке, привалившись к стене, укрытая лишь тяжелой, теплой, сбившаяся простыней волос, — я прокручивал варианты. И единственный, который не заканчивался моей шкурой на заборе, требовал, чтобы оранжерея… заговорила сама с собой. Чтобы ее звон стал не помехой, а прикрытием.

Я вздохнул, поправил косу княжны и сделал пару небольших шагов от стены к стене, больше не позволял размер схрона. Неожиданно проснувшеея чувство времени доложило, что осталось часа три до рассвета. Собаки не спят. Но они никогда не спят, так, дремлют…

В деревне стояли жандармы, как я помнил, нахальства попроситься в усадьбу им не хватило, Борисов занял дом старосты, но хрен редьки не слаще. Стоял он ровнехонько напротив часовни, и собаки там тоже имелись. Хотя… может, утомленные дневной суетой и нашествием чужих, барбосы заберутся под крыльцо и будут помалкивать. А и тяфкнут, так хозяева на них цыкнут и на этом все закончится. Слишком много суеты, не любят такое в деревне.

Гадать, как мы оказались в этой мышеловке, было чистым искусством ради искусства. Явление того же порядка, что и «плутни» на Лошадиной Голове, местечке, куда на трезвую голову не совались. Хоть компас, хоть карта, хоть Гугл-Мапс, хоть икона в окладе — итог один, проплутаешь сутки и угодишь в болото. Из болота, правда, выходили, никто не утоп. И — на собак эта аномалия не действовала. То ли леший их признавал за родню его волкам, то ли просто слух в семнадцать раз острее человеческого улавливал громыхание железной дороги, и оттого с направлением не путался.

Масляный фонарь должен был вот-вот догореть, погрузив схрон в непроглядную тьму. Впрочем, на этот счет подстраховались — я порылся в котомке, достал бутылку, аккуратно выкрутил плотную пробку — резкий неприятный запах быстро заполнил всю кубатуру и вылез в проход. А еще — разбудил Мартына.

Старый солдат умудрился и проснуться и не спалиться. Не слышь я, как он похрапывает, не догадался бы, что мужик только что десятый сон видел. Голос у него был совершенно бодрым:

— Зря вы это, барин. Собачки-то… учуют.

— Предлагаешь выход наощупь искать? — беззлобно поддел я, — темнота — друг молодежи, в темноте не видно рожи. На-ка, вот, подержи…

Я протянул ему фонарь, а сам наклонился над листвяной крепью и плотными досками, а потом плюнул на брюки, все равно выкидывать, и встал на колени, ощупывая дерево пальцами.

— Думаете, барин, там как в сторожке? Так это… часовенку то опосля пожара перестроили, небось, и ход заложили.

— Скорее всего, — согласился я, — если не нашли, так просто сверху фундамент положили, и в жизни мы с тобой его не сковырнем, даже если вдвоем упремся. А складень не вынесли, Мартын. И значит это, что, примерно два века, никто здесь не был.

— Не понимаю… — Мы с Мартыном синхронно обернулись. Из темноты, за пределами круга, очерченного тусклой плошкой, на нас смотрели серебряные глаза княжны. Голос ее был немного хриплый от короткого сна в холоде… мое сердце сжалось, перебирая бронхит, трахеит, пневмонию… горячая ванна, как можно скорее и мед.

— Матушка, Ксения Андревна… — начал, было, солдат, но девушка остановила его одним властным взглядом. Тряхнула головой и привычным движением собрала волосы.

— Как так получилось, — требовательно спросила она, — я правильно услышала, вы говорите что отсюда нет выхода. Но… как Вы попали сюда, чтобы выйти в сторожке, господин Ангел? Не с небес же благодатных сверзились прямо под землю?

Я невольно улыбнулся. Слова княжны сочились ядом сарказма, но страха не было. Я шагнул и присел перед ней. На корточки.

— Знаете ли вы, ваша светлость, как разъезжаются меж собой составы на железной дороге? — спросил я, глядя ей прямо в глаза. — Представьте себе два рельсовых пути, которые идут рядом, а потом в какой-то точке сходятся в один. Чтобы поезд с одного пути не врезался в поезд с другого, нужна стрелка. Это такие две подвижные металлические пластины — перья. Когда они прижаты к левому рельсу, состав катит направо. А когда перекинуты вправо — уходит налево. Всё просто: стрелочник поворачивает рычаг, перья сдвигаются — и поезд плавно переходит с одного пути на другой. Никакой магии. Только сталь и человеческая рука.

Я выдержал паузу и тихо добавил:

— Так и мы… Я не падал с небес, княжна. Мы с господином Смородиным пришли со стороны монастыря, обычным земным образом, ногами. И вывести вас я хотел тем же путем. Там ждет Сашка с коляской… Но, похоже, не дождется. Пока мы воевали с жандармами, кто-то перевёл стрелку. И путь скрылся. А выхода отсюда и правда нет — для того, кто не знает, какую именно стрелку нужно перевести.

Девушка смотрела на меня пристально, не как на шарлатана или опасного безумца, а как механик на музыкальную шкатулку, которая вместо заложенного в нее вальса вдруг заиграла Камаринского.

— Хотите сказать, в нашу ничтожную земную задумку вмешался сам Творец? Или… его оппонент. Не слишком ли мелко для таких сил.

Я задумался, подбирая слова, чтобы объяснить то, что и сам пока понимал смутно, на уровне интуиции. Почему «работал» уродливый и ни на что, кроме дешевого театра, не годный Механический Дзен, почему ручка дурацкой, на коленке сляпанной шарманки раз за разом делала невозможное, поворачивая время. Как мы с Алехиным умудрились заблудиться, а потом выйти и, наконец, куда подевался чертов шкуродер со спертым воздухом и реальным выходом наружу, а вместо него возникла эта мышеловка.

— Монастыри, ваша светлость, строят обычно не как попало, а именно там, где нужно. Как замки в Европе… Не зря же слова зАмок и замОк так схожи. Это не случайность, а замысел — еще одно схожее звучанием слово… Вслушайтесь, и вам откроется то же, что открылось мне.

— Монастырь был построен, чтобы запереть нечто важное?

— Нечто опасное, ваша светлость. То, чему не стоило попадать в случайные неумелые, но дерзкие и деятельные руки. Его построили над Черным озером, дарующим либо забвение, либо память, либо…

— Исчезновение, — шепотом подхватила княжна, — полное и отовсюду. Я слыхала об этом, но считала сказками.

— Увы, Ксения Андреевна, если это и сказка, то лишь в том смысле, который вкладывали в слово двести лет назад — абсолютно точный и правдивый рассказ.

Девушка выпрямилась. Ее губы сжались в суровую ниточку.

— То есть, вы пытаетесь сказать… что тут, в нашем тихом уездном городе, исполнялась воля Творца, а мы грубо вмешались в нее и ныне несем наказание, суровое, но справедливое?

— Не так фатально, Ксения Андреевна. Я хочу сказать, что здесь работает некий природный механизм, — продолжил я, всё ещё глядя княжне в глаза. — И, возможно, не единственный из уцелевших.

Она чуть приподняла бровь, но промолчала. Я выпрямился, отошёл на шаг и заложил руки за спину — так мне всегда легче думалось вслух.

— Вы когда-нибудь задумывались, Ксения Андреевна, почему Господь, будучи всеведущим, создал мир через долгие и мучительные эпохи? Почему не одним щелчком, а чередой проб, ошибок, вымираний и рождений новых видов? Богословы скажут — для того, чтобы явить Своё величие в развитии. Но я, грешный человек, вижу иное. Господь не ошибается, это истина. Однако эволюция… эволюция — это эксперимент. И суть любого эксперимента в том, что его можно повторить несколько раз, пока результат не удовлетворит Демиурга.

Княжна нахмурилась, но не перебила.

— А для этого, ваша светлость, нужны механизмы. Не фитильки и не шарманки, а настоящие — вшитые в саму ткань бытия. Без них появление разума было бы лишь адской случайностью, а не промыслом. Поэтому такие механизмы были. Обязаны были быть. Но потом… потом их создатель, не желая, чтобы шаловливые человеческие ручки перещёлкивали рычаги мироздания как спицы в вязании, решил эти рычаги убрать. Спрятать. Замуровать.

— Как Черное озеро, — тихо сказала княжна.

— Именно. Только озеро — это игрушка по сравнению с теми узлами, что я имею в виду. Проблема в том, Ксения Андреевна, что сами механизмы демонтировать до конца не удалось. Возможно, они были слишком важной частью системы. Возможно, задача оказалась слишком сложна даже для Того, Кто сказал: «Да будет свет». — Я усмехнулся. — В итоге сняли лишь управляющий контур. Верхний слой. Штурвал убрали, а двигатель оставили. Законсервировали, как паровоз в тупике. Без ключа он не заведётся. И слава Богу.

В темноте за кругом света что-то скрипнуло. Я вздрогнул, но не подал виду.

— А теперь представьте, — сказал я, понизив голос, — что нашелся в некой деревне безвестный священник. Не архиерей, не святой старец — обычный батюшка, каких сотни. Но в нём есть одно: небывалая Вера. Такая, от которой камни плачут, а воздух звенит. Помните, как в Писании сказано: «…если вера ваша будет хотя бы с зерно горчичное, и вы скажете этой горе: „Передвинься отсюда туда!“ — она передвинется, и не будет ничего для вас невозможного»? — Ксения кивнула, коротко и понятливо, — И в руках у этого священника — примитивная вещица, складень, который случайно оказался тем самым ключом, пусть грубым, кустарным, но подходящим к замку законсервированного механизма. Священник молится. Не просто шепчет заученное — он вкладывает в молитву всего себя, до последней жилки. Это акт, Ксения Андреевна. Акт Веры, перед которой сама природа склоняется.

Княжна побледнела. Её серебряные глаза в свете плошки стали почти прозрачными.

— И этот акт… пробивает канал, — сказала она. Не спросила — утвердила.

— Да, — кивнул я. — Пробивает. Сквозь вековые наслоения забвения, сквозь намеренную глухоту мира, сквозь все предохранители, которые когда-то поставил Творец. И законсервированный механизм, которому миллиарды лет, вдруг вздыхает, щёлкает шестерёнками, покрытыми пылью времён, и… запускается. Не полностью, не так, как было задумано изначально. Но запускается. И тогда — тогда в нашем тихом уездном городе начинают пропадать люди, сдвигаться стены, переводиться железнодорожные стрелки, а на дне Чёрного озера открывается путь, которого не было на картах. Потому что механизм помнит, как это делается. Даже без управляющего контура. Особенно — без него.

Я замолчал.

Княжна медленно перевела дух. Её пальцы, лежавшие на коленях, чуть дрожали, но голос, когда она заговорила, был твёрд:

— И вы хотите сказать, господин Ангел, что мы случайно попали в жернова этого механизма?

— Нет, — ответил я. — Не случайно. Ваш Механический Дзен — тоже Акт Веры. А механизм — ему все равно, складень или искровый пусковик. Он проснулся и продолжает работать. Сам по себе, по инерции, по привычке. Потому что его некому остановить. Кроме, может быть, нас с вами. Но для этого, ваша светлость, нужно понять, какую именно стрелку переводить. И куда. А это, — я улыбнулся, — я пока не знаю.

* * *

Автор лично свидетельствует — подобные аномалии существуют. Припутывать к ним Творца или статанинские козни, конечно, инфантилизм и магическое мышление чистой воды, примерно как попытка первобытного человека объяснить грозу гневом духов. Но Верещагину нужно доверие этой барышни, и он пытается говорить с ней на том языке, который она понимает. Как хороший учитель, который не говорит с детьми как с профессорами. Как-то так.