Как только красное солнце описало дугу над Афалиной и начало опускаться за море, из города через главные ворота потекла толпа.

Богачи и бедняки, купцы и модницы, моряки, ловцы жемчуга и рыбаки с семьями. В день отцов-мореплавателей все были равны, все надевали костюмы морских обитателей – и поди разберись, кто есть кто.

Горожане направлялись к утёсу, где уже светлела сколоченная наспех сцена, освещённая факелами и странным, будто бы висящим в воздухе шатром. Рядом с ними вышагивала целая вереница дворовых котов и кошек, которые в городе рыбарей не только не голодали, но даже ленились ловить мышей. Зато всегда были рады празднику.

На этот раз Бродяги не стали строить купол. Декорациями к их представлению был сам утёс, синее море да пару глубоко вкопанных в землю столбов с натянутыми канатами. Позади сцены белели шатры – они служили временным домом артистам и напоминали парусники.

На море дул бриз и уносил дневной зной, запах сушёной рыбы, который местные жители уже не замечали, и сладковатый дух печёных каштанов, готовящихся в углях у стен города. Там же стояли пузатые бочки с прошлогодним вином. У ворот кто-то фальшиво затянул песню отцов-мореплавателей.

Песню подхватил нестройный хор таких же надломленных голосов. Потом кто-то чихнул, смачно выругался, и хохот оборвал песню. Где-то в стороне подрались коты, не поделившие хвост селёдки.

Толпа зашумела, напёрла на впереди идущих, желая быть поближе к сцене. Детишки взобрались на сушильни и раньше времени достали из-за пазухи берестяных чаек, которых предстояло запустить с утёса. По легенде красные чайки привели отцов-мореплавателей к берегу тогда ещё не названного Тауруса. Хотя почему именно красные и откуда они взялись, кто теперь разберёт.

– Местные любят задирать носы, – сказал своим юным спутникам Мур, лавируя между горожанами. – Их хлебом не корми, дай повспоминать былые времена, когда Афалина была первым городом Тауруса. Только упомянешь Исполину, и у них лица кривятся.

– Они и правда были первопроходцами, – пожала плечами Иви. – Одолели последних великанов. Наладили торговые пути. Без них Исполины бы не было – это правда.

– Но когда это было? – махнул рукой Мур. – И что бы они делали без хлеба? Земля-то тут никудышная. Империя становилась больше, и столица должна была переместиться в центр – в грудь быка.

– Но задирать носы им никто не запрещает.

– Угу. Пускай лучше вспомнят, как в первый же день открыли ворота царю Кашалоту и предали всю страну, – нахмурился Мур.

– Ты бы орал погромче, – перебил его Ахти и кивнул на перевязанную лапку: – А то тебе сегодня мало досталось.

Мур хмыкнул и умолк. А у Ахти появился повод вспомнить, что же всё-таки он делал на уроках истории? Может, красных чаек за окном считал?

– Скоро начнётся! – нетерпеливо захлопала в ладоши Иви. – Пойдём! Я знаю, откуда будет хорошо видно!

Она привела их к сухой сосне, росшей на утёсе. Это было единственное дерево в округе такое же старое, как сам город. Некоторые ветви на нём всё ещё зеленели.

– Славное местечко, – сказал Ахти. – Только как мы туда заберёмся?

Иви подняла брови, распутала широкий пояс, в котором была спрятана тонкая, но удивительно прочная верёвка со стальным стержнем на конце. Она нажала у основания стержня, и из него выскочили три острых загнутых лезвия.

Она раскрутила верёвку и с первого раза обвила её вокруг нижней ветки. «Когти кошки» прочно засели в дереве. Иви повисла, махнула ребятам рукой и поползла вверх, упираясь ногами в ствол.

Мальчишки переглянулись.

– Ловко, – сказал Мур. – А мне так и верёвка не нужна.

Он оглянулся – не смотрит ли кто? – отошёл за ствол, размотал повязку и начал карабкаться вверх, цепляясь своей крючковатой лапкой за кору.

И минуты не прошло, а они уже сидели на ветке, болтая ногами.

– Давай к нам, Ахти! Чего ты там ждёшь?

– Жду, может, и у меня отрастут когти, – ответил парень и, вздохнув, полез по верёвке неуклюже и медленно, сгорая от стыда, что и тут девчонка оказалась проворнее его.

Вид отсюда и впрямь открывался чудесный. Они оказались высоко над головами людей, видели шатры, сцену, стражников на городской стене и одинокие кораблики, плывущие по Горькому морю.

Настроение зрителей едва заметно переменилось. Разрозненный шум сменился единодушным рокотом.

На деревянный помост упала роза.

Странно, но прилетела она не из зрительного зала, а с другой стороны сцены.

Ахти видел, как по толпе передаётся, словно шелест ветра, тихое «Ш-ш-ш!».

Наконец в полной тишине из толпы зрителей раздался голос:

– Кто положил цветок на дороге?

Тишина. И вдруг ответ с той стороны сцены:

– Это бродяга. Не будь к нему строгим.

– Я у себя всех бродяг принимаю, – ответили голоса из толпы. – Ты это знаешь?

Тишина. Такая долгая, что кто-то хихикнул.

И снова голос из-за сцены:

– Я это знаю.

Зрители взорвались рукоплесканиями, свистом и криками. Ахти замер на ветке, всё в груди сжалось в ожидании представления. Он мельком взглянул на лица своих друзей: Иви и Мур улыбались и не спускали глаз со сцены.

Гулко ударил барабан. Раз, другой. Забил мерно, ритмично. К нему присоединилась звонкая ман-дора. Заголосила дудка.

– Танец Розы, – шепнула Иви и сжала кулачки.

– Смотри с дерева не рухни, – ответил Ахти и сам едва не упал, когда на канатах появилась стройная розовая фигурка.

Танец Розы… Сложно было простому уму Ахти, не любящему звонких метафор, найти подходящие слова, чтобы описать то, что он видел, чтобы постичь ту красоту, которую вызывали плавные, но сильные движения переодетой в трико Рузиль.

И всё-таки ему было с чем сравнить этот танец. С безумным галопом на спине лошади, когда ветер холодит лицо. С молчанием зимнего леса, когда в глубине чащи гулко стучит дятел. С пожаром, который бушевал в «Мамочкином приюте». С холодной гладью озера, по которому скользит лодка. С вихрем, что чуть не перевернул лодку на реке. Со смертельной скачкой кулкури, разящих мечами врагов. И с живой трепещущей розой, пробивающейся сквозь камни развалин и распускающейся навстречу утреннему солнцу…

– Мальчики, – толкнула его плечом Иви, – дышать не забывайте.

Ахти с трудом перевёл взгляд на лицо Мура и увидел там своё отражение: раскрытый рот, блестящие от восторга глаза.

– Она будто летает по воздуху! – прошептал он.

Фигурка Рузиль взмывала вверх, на канаты, удерживала равновесие на головокружительной высоте и скользила вниз по тонким лентам. Но и на земле её танец продолжал проникать в души зрителей. Они смотрели, и их лица горели надеждой.

И когда барабаны забили так часто, что зашлось сердце, а танцовщица быстро закрутилась, толпа начала скандировать «Ру-Ру! Ру-Ру!» и считать: «Раз, два, три, четыре…»

Она кружилась и, казалось, такой скорости не могла выдержать ни одна живая душа. Сейчас она упадёт! Рухнет с края сцены!

Но тело Рузиль не знало усталости.

«Тух-тух!» – в последний раз пробасил барабан. И всё смолкло.

Ру-Ру прошла по прямой три быстрых шажка и прыгнула в толпу.

Навстречу поднялся лес рук. Розовая фигурка словно нырнула в волны, но не утонула – замерла на поверхности. Зрители ликовали, свистели, смеялись.

Бережно девушку опустили, и она скрылась в толпе.

А на сцену под раскатистые удары медных тарелок начало подыматься чудо-юдо. Были у него и копыта, и длинные уши, и даже бычьи рога и пёстрая грива.

На переодетом осле восседал Ориоль, босоногий, в своей телогрейке из овчины, с деревянной короной на голове. В одной руке – тыква, в другой – деревянная булава.

Не дойдя и до половины наклонного помоста, осёл остановился. Ориоль, не теряя величавого вида, ударил пятками по бокам животного. Осёл не сдвинулся с места.

В толпе раздались смешки.

Ориоль снова попытался сдвинуть осла с места тычками – тот осклабился и крикнул.

Тогда Ориоль свистнул, и на сцену поднялся Зубрик в тунике без рукавов. Его оголённые руки напоминали перекрученные корни столетнего дуба. Просто стоя на земле, он был выше всадника.

Ориоль жестом показал, что хочет слезть. Зубрик подставил руки и согнулся. Ориоль всё с таким же чванством перекинул ноги, споткнулся и упал прямо в объятия Зубрику.

Толпа прыснула со смеху. Особенно громко хохотали дети на сушильнях.

Зубрик потоптался на месте с Ориолем на руках и осторожно поставил его на помост. Мнимый царь обошёл осла, как бы ища причину его остановки, поднял хвост и отшатнулся.

Ориоль показал Зубрику, что осла нужно сдвинуть. Тот упёр свои могучие ноги в доски и, напрягшись, начал толкать осла в зад. Осёл снова осклабился, но с места не сошёл.

Ориоль снова свистнул. Пришли Тамаз и Яго. Они тоже помогали толкать осла – ничего. Неудачливый король почесал булавой в затылке, затем поскрёб спину. Снова забрался на осла.

На этот раз Бродяги работали в команде: трое толкали, а Ориоль ударял пятками.

Не подействовало. Зрители хохотали до слёз.

Ориоль свистнул. С другой стороны сцены засеменил Ёркель в высоком колпаке. Он мрачно приблизился к ослу, вынул из колпака морковь, и осёл тут же пошёл за ним к центру сцены.

Зрители захлопали. Яго, Тамаз и Зубрик, поклонившись, ушли.

Ориоль спрыгнул на помост, снял корону и надел на голову Ёркелю. Ёркель тоже поклонился и ушёл.

Все смотрели на Ориоля. А он гладил ослика по носу и молчал. Потом внимательно оглядел толпу, так что Ахти показалось, будто даже его на дереве он одарил взглядом, и крикнул:

– Дурные вести или праздник? Что сначала?

– Праздник! – заревела толпа.

Ориоль закивал кудрявой головой, как бы говоря: «Да-да, это я предвидел».

– Едят ли после сладкого мёда горькую полынь? – спросил он.

– У нас и на обед одна полынь! Где бы мёду попробовать? – ответил женский голос.

– Так у нас этого добра полно, пчёлка моя! – вкрадчиво сказал Ориоль, чем вызвал тёплый смех. – Бери, да зубы береги.

Грянула музыка – и снова понеслось. Скакали по кругу Тамаз и Яго, схватившись в драке на острых мечах. Метали копья, попадая точно в мишени. Две капли крови, две песни, два клинка. И никогда Ахти ещё не видел таких послушных коней!

Выбегал на могучих ногах Зубрик и гнул железные пруты, держал на спине пирамиду из живых людей, поднимал лошадь вместе с седоком, натягивал самострел без рукояти и выжимал сок из ветки. Вызывал на поединок мужчин из толпы для борьбы на руках, и никто не мог одолеть его.

Выходил Ёркель, ведя на поводке редкого клыкастого зверя. Видом как тигр и крыса, быстрый и ловкий, зверь лазил на столбы и повисал на канатах, грозно рыча, а когда Ёркель позвонил в колокольчик, блаженно растянулся у ног лилипута.

Выкатывался на сцену и сам Ориоль и, сидя на чудо-колесе, подбрасывал в небо яблоки и нарочно ронял то одно, то другое в толпу. Перешучивался со зрителями, вызывал из них самых заметных – и длинного, и рыжего, и кого-то с культёй, и красавицу. Раздал всем инструменты, но самые неподходящие: длинному – короткую дудку, красавице – огромный барабан. Они будто бы играли музыку, да всё без толку. Зато дети и взрослые чуть животы не надорвали от смеха.

Постепенно отдельные номера акробатов, укротителей животных и паяцев слились в единое представление. А как – никто и не заметил.

Тьма вокруг сцены будто бы сгустилась, и в пятне света затрепетала, как мотылёк, живая история. Не вымысел, не сказка, но слух, обретший плоть, – для тех, кто так долго ждал в городах и деревнях возвращения Бродяг, ведь они собирали новости со всех дорог и окраин и приносили, как говорили в народе, «верную весть».

Зрители, не сговариваясь, подтянулись к помосту, стеснили ряды, жадно глядя на артистов.

В представлении никто не говорил со сцены о том, что было, что есть и что будет, прямо: об этом и так можно услышать на рынках и площадях. В представлении звучал лишь намёк на то, что волновало сердца и умы, образ грядущего, воплощённый в песнь или танец. Но такой язык был красноречивее слов, и даже дети понимали его.

Над Таурусом нависли тучи. Ранен в сердце могучий бык. Пала Исполина, матерь городов, и на её месте гнездится грозный враг.

Отец-император мёртв. Его место занял узурпатор. Тот, кому все поверили. Тот, кто являл собой пример верного подданного империи. Кто, на первый взгляд, не искал своего, желал народу процветания, обещал и делал то, что обещает.

Имя ему Мероншох – как зерно, ссыпаемое в мешки. Его перемелют в муку и выпекут хлеб. Но хлеб этот никого не насытит.

Мероншох – как шорох в ночи. Ты думаешь, это хлопает крыльями птица? То хищный зверь смотрит на тебя из кустов.

Мероншох – как пригоршня жемчужин. Он приманит тебя и наградит с лихвой. Но смотри, как бы его дары не оказались ледяным градом, который растает в твоём кармане и намочит штаны.

Мероншох предал Таурус. Гораздо раньше, чем надел мантию и белый воротник главного министра, он сделал это, когда пересёк воды Горького моря на чужеземном корабле, потрёпанном бурей.

Он нарочно подстроил так, чтобы его подобрало имперское судно, следовавшее во дворец. А там своими сладкими речами будущему министру удалось войти в доверие императору. И это было началом конца.

Умолкли барабаны и дудки. Сцена опустела. Ориоль подошёл к краю помоста и, сняв тяжёлую маску быка, посмотрел на толпу.

– Послушайте меня, братья-афалинцы, теперь я скажу прямо. Без танцев, песен и фокусов. Скажу как есть.

Красная маска с деревянным стуком упала на доски. Он набрал воздуха в могучую грудь, зачесал назад пригоршней буйные кудри.

– Веселитесь сегодня так, будто завтра умрёте. Но оставьте немного здоровья, ибо грядущий день нужен, чтобы жить. Завтра с рассветом возьмите лучшее из своих домов, прежде всего тёплую одежду и пропитание, и направляйтесь в Гейзерград. Его стены не раз переживали осаду, и там вы найдёте укрытие.

По толпе прошёл взволнованный и недоумённый ропот.

Ориоль поднял руку:

– Вы вольны поступать, как хотите, я не уговариваю вас. Но знайте, что мы, Бродяги, видели вблизи силу, растущую на северо-востоке. И всё равно мало знаем о ней. Она уже разрушила Исполину и великие твердыни. Укрепления, которые не могла взять не только ни одна армия. Но и сам царь Кашалот…

Толпа зашумела пуще. Но Ориоль только прищурился и, достав из кармана хитрую пищалку, дунул в неё лишь раз, заглушив всех.

– Давай врагу вина – сговорчивее станет! А сам не пей. Когда пахнет дымом, нужно трезветь головой. Иначе она покатится к ногам сильного. Так говорили старожилы – из тех, кто пережил Кашалота. Старики помнят, как ходить под чужим кнутом, пусть и по торговому договору. Помню и я. Был в этих местах юнцом. Не в том соль, кто как встречает врага – мечом или сокровищницей. Главное, чтобы дети не синели на глазах и не пухли, оттого что целыми днями ныряют за жемчугом.

Он обвёл пристальным взглядом толпу и увидел кивающие головы. Это печальное событие местные жители вспоминали со скорбью. Временное господство царя Кашалота, который решил не оставлять местных в покое, пока не выкачает из них всё до последней капли мёда. И горожане погибли бы голодной смертью, если бы не вмешались Исполина и Гейзерград.

– Афалинцы не мечом защищаются, а морем, – произнёс Ориоль ещё одну пословицу. – Море кормит их и дарит сокровища. А взяв сокровища, враг уходит. Так?

И снова закивали головы, по большей части седые.

– Почему тогда ты говоришь, что нам нужно уйти? – раздался недовольный голос из толпы.

– Потому что нынешний враг не станет с вами торговаться, – сразу ответил Ориоль. – Это вам не морской разбойник. Это не царь Кашалот, который хотел пограбить и уйти. Мероншох пришёл в эти земли, чтобы на развалинах Исполины основать новое царство. И он уже строит его… Он заберёт каждый корабль и каждую лодку, потому что ему остро нужен флот. Он воспользуется вашими верфями, чтобы строить свои чёрные драккары.

Толпа зашевелилась, и на сцену протиснулся невысокий человек в длинных белых одеждах и высокой шапочке с кисточкой. Человек поднял руки, увешанные сверкающими перстнями, в знак того, что хочет говорить, и сложил их на выпирающем животе.

Люди стихли, узнав Микко Хая, местного судью и правителя, а также большого купца, которому принадлежали в городе чуть ли не все лавки со специями.

– Ох, этот старый проказник Ориоль! – воскликнул Микко Хай, хлопнув в ладоши. – На какие выдумки он горазд!

Зрители недоумённо зашептались.

Купец широко улыбнулся и шагнул навстречу Ориолю, раскрыв объятия. Он хотел прижать его к себе, но клоун ловко увернулся и отбежал от купца, как будто тот был болен проказой.

Микко Хай снова шагнул к Ориолю, но тот опять увернулся. На мгновение купец нахмурился: он был хорошим дипломатом и его положение не позволяло играть в такие игры.

– Иди же, я обниму тебя, старый друг, – сказал Микко Хай.

– С чего бы это? – ответил Ориоль, взобравшись на невысокий столбик, на котором прежде сидел полосатый зверь, участвовавший в представлении.

Микко Хай повернулся к толпе:

– Пройдоха Ориоль любит нагнать страху. Правда? Но вы, друзья мои, знаете, как хорошо охраняется наш торговый город. Наши стены…

– Через них и мальчишка с лестницей перелезет, – перебил Ориоль. Он извлёк из кармана яблочко, потёр его рукавом и с невинным видом надкусил.

Микко Хай нервно дёрнул плечами:

– Не стены хранят город, а его защитники. Посмотри, даже в темноте блестят золотые шлемы наших воинов. Каждая башня охраняется днём и ночью!

– Наёмниками с островов? Не смеши меня, Микко! – отвечал Ориоль, болтая ногами. – Дай мне кольчугу и копьё, я наряжу тебя в воина. Афалина, что объевшийся купец: она никогда не умела защитить себя мечом.

Толпа тут же взорвалась криками, свистом и хохотом. Впрочем, не всем понравилась шутка Ориоля – кто-то начал бросать на сцену мусор.

Клоун мгновенно соскочил со столбика и, решительно шагнув к краю сцены, пнул арбузную корку.

– А чего вы от меня ждёте? Сладких речей? – Он всего-то пошёл на зрителей, всего-то взглянул из-под сдвинутых бровей. Какая же в этом человеке была сила, если одно это заставило буянов умолкнуть! – Хотите, чтобы бродяга Ориоль приносил лишь добрые вести? Хотите, чтобы он успокоил вас и рассказал сказочку о том, что всё будет хорошо? Я кулкури. А кулкури не обманывают народ! Одна жизнь не стоит и тысячи жемчужин. Тем, у кого ничего нет, нужно лишь встать и уйти. Тот, кто нажил много, тому есть что терять. И вы уйдёте из города последними. Это горько, несправедливо, но у вас ещё есть время сохранить хоть что-то. Собирайтесь в путь!

Раздались жидкие аплодисменты – это хлопал в ладоши Микко Хай.

– О́ри… друг! – сказал он, и в его голосе уже сквозила ярость. – Я предоставил тебе слово людям на потеху. А ты о беде да о войне! Куда же ты всех зовёшь? Мы торговцы! Мы не можем оставить всё и пойти, как ты, бродяжничать по свету!

Ориоль засунул большие пальцы под кушак, пожал плечами:

– Я думаю, в крови афалинцев ещё течёт кровь отцов-мореплавателей! Кровь, подобная солёной воде. Я знаю: они не прикипели к городу вроде норанбатырцев, которые прежде кочевали и властвовали над миром, а теперь протирают штаны в своих шатрах! Для смелых открыты новые места для торговли! Смелые не боятся конкуренции. Вот мой совет: берите всё, что ценно. Остальное сжигайте. Ничего не оставляйте врагу. Пустой город ему не нужен. Пустой город для него как чаша уксуса вместо вина.

– Ты не представляешь, о чём говоришь! – брызгая слюной, вскричал градоправитель. – Афалина – центр торговли. Мы разоримся! И где доказательство того, что всё это не сказки?

– Доказательство – люди, изувеченные священным огнём луча. Бывшие жители Исполины, которые, минуя смертельные опасности, прорываются через границы вражьего государства, нуждаясь в вашей защите. А вы зовёте их гладышами и клопами и без суда вешаете на городской стене! Хотите доказательств – взгляните на них. И увидите, как в зеркале грядущего, свои лица.

И снова волна шума и возмущения. На этот раз такая мощная, что Ахти, лёжа на ветке, зажмурился.

– Он сумасшедший, – пробормотал Мур. – Совсем спятивший, если говорит об этом со сцены!

– Он знает, что делает, – шепнула Иви, кусая губы. – Часть купцов и местной знати против насилия и скорбит по Исполине. Это уважаемые люди, и к ним прислушивается простой народ.

И правда, толпа как будто разделилась. Одни гнали Ориоля со сцены, а другие поднимали вверх руки с выпрямленными указательными пальцами в знак того, что приветствуют его слова.

Микко Хай поднял руки, чтобы снова усмирить толпу, и уже открыл рот, но Ориоль опередил его:

– Знаете ли вы Гаспара Таурусского, – спросил он гневно, глядя на людей в первом ряду. – Уважаете ли его?

– Кто ж не знает Чемпиона? – раздался голос из толпы. – Кто не любит? Слыхивали, он сгинул. Пропал в Чёрной Язве. Бабы и ребятня по нему плакали. А бродяги вроде вас складывали песни.

– Он жив и здравствует. Он принёс точные вести о враге, – отвечал Ориоль. – Но и его изувечил луч. Кто из вас посмеет назвать Чемпиона клопом или уродцем?

Над площадью перед утёсом повисла тишина. Только и слышно было, как кричат чайки и как волны бьют о камни.

Даже Микко Хай приумолк и бочком начал пробираться к краю помоста.

Ориоль стоял перед толпой, квадратный и мрачный, как скала. А на вершине этой скалы ветер играл с кудрявой тучей его волос.

– Покажи нам Чемпиона! – попросил женский голос. – Покажи, и только-то!

– Гаспар! – закричали дети с сушилен. – Гаспар, выходи!

И вся толпа начала повторять гулкое «Гаспар! Гаспар!».

Ахти видел, как кулкури растерянно переглядываются, как Ориоль едва заметно обернулся и Тамаз, стоящий за кулисами, отрицательно помотал головой.

– Ну где же ты? – прошептал мальчик, всматриваясь сквозь белую ткань шатров. – Выходи, да поскорее, Гаспар!

Но доски помоста не скрипнули, и ни один занавес в шатре не дрогнул.

Ориоль дунул в свистульку и поднял руку.

– Раны Гаспара ещё не затянулись, – спокойно сказал он. – Но завтра в этот же час он выйдет снова, чтобы станцевать с Рузиль танец Большого Улова. Пусть те, кто сегодня услышали меня, придут завтра на это место. И мы поведём караван в Гейзер-град. Нынче же, веселитесь, афалинцы, и думайте, каким для вас будет это завтра.

Он махнул рукой и сбежал со сцены. Тут же на помост выскочил Ёркель и Зубрик. Они подожгли какую-то пёструю трубку. И над городом с грохотом расцвёл огнями пламенный цветок.