Вернувшись из леса, я чувствовала себя супергероем после успешной миссии. Правда, супергероем, который пахнет хвоей, медвежьим шампунем и привёз в рюкзаке вместо сувениров дыру на кофте и щепки в волосах. Но это были мелочи!

Главное — я могла. Я не была беспомощной игрушкой в лапах собственного монстра. Я была... его дрессировщиком. Неуверенным, криворуким, но всё же.

Эйфория, однако, быстро закончилась, когда я осознала масштаб бытовых проблем, которые принёс мой новый статус.

* * *

Утро началось с предательства. Собственного тела.

Проснувшись с ясной, почти маниакальной решимостью вернуть себе кусочек нормальной жизни, я маршем направилась на кухню. Бабушка уже возилась у плиты, и воздух густо пах оладьями — но мой нос, уже настроенный на другую волну, уловил лишь запах жареного масла, который теперь казался странно приторным и неприятным.

— Кофею, Лизанька? — привычным движением бабуля потянулась к заветной банке с молотым арабикой. — Сейчас сварю, крепенький, как ты любишь.

Любила. Прошедшее время звучало в моей голове зловещим эхом. Но сегодня я была полна решимости. Я же справилась с превращением в лесу! Я нашла моральный компромисс с охотой на негодяев! Неужели я не справлюсь с чашкой кофе?

— Конечно, бабуль, — сказала я с наигранной бодростью, усаживаясь за стол. — Только покрепче.

Пока кофеварка булькала и шипела, наполняя кухню тем самым, раньше божественным, а теперь вызывающим тревогу ароматом, я пыталась себя уговаривать. Ну это же просто напиток. Ты его обожала. Пять лет института на нем просидела. Он — друг. Он — источник силы и вдохновения. Он не сделает тебе ничего плохого.

Бабушка поставила передо мной пузатую кружку. Парок струился над тёмной, почти чёрной жидкостью. Я закрыла глаза, как перед прыжком с парашютом, и сделала первый глоток.

И мир рухнул.

Это было не вкусно. Это было отвратительно. Мой язык, ставший вдруг невероятно чувствительным, распознал не богатый букет, а жгучую, кислотную горечь, смешанную с чем-то землистым и плесневелым. Он послал в мозг сигнал тревоги такой силы, будто я отхлебнула не кофе, а чистейший яд.

Горло сжалось спазмом, не желая пропускать эту гадость внутрь. Желудок, верный соратник моего внутреннего зверя, подал голос — громкое, недовольное урчание, полное недовольства. «Какого чёрта ты в меня это льешь?!»

Я сглотнула с титаническим усилием, чувствуя, как по спине пробежала холодная испарина. Во рту остался странный металлический привкус, как будто я лизнула батарейку.

— Что, невкусно? — Бабушка, с её сверхчувствительным радаром, сразу уловила мою гримасу. — Вроде не пережарила... Может, молока добавить

— Нет-нет, всё... прекрасно, — прохрипела я, отодвигая кружку так, будто это была гремучая змея. — Просто... с утра не очень хочется. Позже допью.

Я отчаянно потянулась за оладьями, надеясь, что их привычный вкус перебьёт эту катастрофу. Но нет. Они казались безвкусными, как вата. Просто комки жареного теста, не несущие никакой питательной ценности. Я жевала их с видом человека, выполняющего тяжёлую повинность.

Бабушка смотрела на меня с молчаливым, всё понимающим укором. Её взгляд говорил: «Опять ты со своими странностями, дочка».

А я с тоской смотрела на свою кружку. На этот тёмный, манящий когда-то эликсир жизни. Это было прощание. Прощание с Лизой, которая могла взбодриться чашечкой эспрессо перед сложной операцией. Та Лиза осталась там, в прошлой жизни.

— Может, чаю? — не сдавалась бабуля, уже ставя на плиту чайник. — Зелёного, с мятой?

Я кивнула, с облегчением убирая подальше ненавистную кружку с кофе. — Да, бабуль, чаю. Отличная идея.

Зелёный чай мой новый организм воспринял снисходительно-нейтрально. Не враг, но и не друг. Просто тёплая жидкость. Я пила его, глядя в окно, и чувствовала лёгкую грусть по утрам, которые больше никогда не будут прежними.

Но потом я допила свой чай, незаметно сунула в рот немного фарша и почувствовала прилив бодрости, от которого затрепетали кончики пальцев.

Да, кофе был мёртв. Да здравствовала новая, странная, сырая жизнь. По крайней мере, экономия на кофейных зернах теперь была просто феноменальной.

* * *

Обычная жизнь превратилась в полосу препятствий. Я раздавила ручку у двери, просто пытаясь её открыть. Сорвала петлю с шкафчика в морге, потянувшись за папкой. Наступила на любимый бабушкин напёрсток — и раздавила его в лепёшку. Аркадий уже смотрел на меня с суеверным страхом и советовал «почаще исповедоваться, а то сила не от Бога». Я начала всего бояться. Брать хрупкие предметы, обнимать бабушку, гладить кота во дворе. Моя сила была как слон в посудной лавке — неуклюжая, непредсказуемая и очень разрушительная.

Но всё это были цветочки по сравнению с… моралью.

Я поняла, что не могу просто так сидеть и ждать, пока мой зверь снова захочет на прогулку. Ему нужна была... разрядка. Охота. Но мы с ним, после того лесного зайца, заключили негласный пакт: ни один невинный хвост не пострадает. Что же делать?

Ответ пришёл сам собой. Вернее, его принёс вечерний выпуск новостей, который смотрела бабушка. «...по-прежнему находится в розыске гражданин Петров, подозреваемый в серии жестоких нападений на пожилых людей...» — вещал телевизор, показывая отталкивающую рожу с крошечными глазками-щёлочками. Бабушка фыркнула:

— Вот урод! Таких в петлю!

А я замерла. Внутри всё сжалось в тугой, радостный комок. Мой зверь поднял голову и с интересом посмотрел на экран. Не с голодом. С... одобрением.

Мысль была чудовищной, отвратительной и идеальной. Что, если... охотиться на таких? На тех, кто этого заслуживает? Убирать мусор не только из квартиры, но и с улиц города? Быть не монстром, а... санитаром. Крипто-санитаром.

План созрел мгновенно. Я нашла в интернете последние статьи о этом Петрове. Его последнее место работы, притоны, где он торчал, район, где его в последний раз видели. Это был не самый безопасный район города.

Вечером я сказала бабушке, что выйду на пробежку. Надела тёмную одежду и пошла. Сердце колотилось не от страха, а от предвкушения. Я шла по тёмным улицам, и мои чувства работали на полную катушку. Я слышала каждый шорох в подворотне, чувствовала запах страха, пота и дешёвого алкоголя.

И вот он. Сидел на лавочке в сквере, пил что-то из бутылки и что-то невнятно бормотал. Тот самый, с экрана. Рядом валялась сумка пожилой женщины — явно не его.

Я сделала глубокий вдох и шагнула из тени. Он поднял на меня мутные глаза.

— Чего тебе, сучка? — просипел он.

Внутри всё закипело. Но не ярость. Скорее, холодная, уверенная сила. Я не стала превращаться полностью. Только когти. Только клыки. И глаза, которые загорелись в темноте жёлтым светом.

— Иди отсюда, пока цела, — рыкнул он, но в его голосе уже послышалась трещина.

Я издала тот самый низкий, вибрирующий горловой звук, что практиковала в лесу. Это был не рык. Это было обещание.

Он увидел мои когти, блеснувшие в свете фонаря. Увидел мою улыбку. Его собственное мужество испарилось вместе с алкогольными парами. Он затрясся, попытался вскочить и бежать, но его ноги подкосились.

— Деньги? Драгоценности? Забирай всё! — запищал он, тыча в мою сторону дрожащими руками.

Я медленно покачала головой. Потом сделала шаг вперёд. И ещё один. Моя тень накрыла его полностью.

Охота заняла меньше минуты. Я не стала его убивать. Просто... хорошенько напугала. Показала, каково это — быть беспомощным перед тем, кто сильнее. Он плакал, бормотал что-то о «чёрте лохматом» и обещал всё рассказать полиции.

Я просто развернулась и ушла. На следующий день в новостях показали того самого Петрова. Он сидел в отделении и взахлёб, путая показания, рассказывал о «страшном волке-оборотне», который напал на него и заставил сознаться во всех грехах. Полиция, конечно, списала всё на бред алкоголика, но все улики были при нём. Его взяли.

Я смотрела на экран и ела свою утреннюю порцию сырого фарша. Впервые за долгое время он показался мне по-настоящему вкусным.

Моральный выбор был сделан. Я нашла способ кормить зверя, не теряя себя. Пусть и весьма своеобразный.

— Что-то ты сегодня очень довольная, Лизанька. Улыбаешься во весь рот.

— Так жизнь налаживается, бабуль, — честно ответила я, облизывая палец. — Понимаешь, я наконец-то нашла... свою диету.

— Диету? — она нахмурилась. — А это не вредно?

— Очень даже полезно, — улыбнулась я, и мои обычные, человеческие зубы блеснули в утреннем свете. — Для меня и для общества в целом.