Утро началось с несправедливости, оформленной как праздник.

— Гарик и его прекрасная партнёрша! — объявил Артур, сияя. — Победители зрительского голосования за самое романтичное свидание! Ваш приз — отдых. Сегодня вы наблюдаете. С дивана. С чаем. И с попкорном.

Гарик принял известие с достоинством человека, для которого диван, чай и попкорн и были пределом всех земных мечтаний.

— А остальные… — Артур сделал паузу, и я уже знала: ничего хорошего за ней не последует. — Остальные сегодня поплатятся за свои свидания. Те, что вышли… скажем так, менее романтичными.

— То есть это даже не испытание, — уточнила я. — Это месть.

— Этопедагогика, — поправил Артур, и занавес за его спиной пополз вверх.

Открылся лабиринт. Металлические панели, узкие проходы, мигающие красным датчики и табличка, при виде которой даже Денис, человек кристального спокойствия, тихо присвистнул:

«ВНИМАНИЕ. НИЗКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ. БЕЗОПАСНО. НЕПРИЯТНО».

— Никакого иммунитета, никаких призов, — радостно пояснил Артур. — Сегодня вы просто… проходите. Парой. В связке. Синхронно. Шаг невпопад, рассогласование, паника одного — и оба получаете лёгкий, абсолютно безвредный, но крайнебодрящий разряд. Лабиринт, дорогие мои, чувствует разлад. Чем хуже вы понимаете друг друга — тем чаще вас будет щёлкать. Удачи!

Я смотрела на этот электрический храм семейной дисгармонии и понимала, что Марго превзошла саму себя.

Она построила машину, которая бьёт током зарассинхрон — и запустила в неё дом, набитый чужими, наспех сведёнными парами.

Это была не полоса препятствий. Это был групповой сеанс электрошоковой терапии с трансляцией на всю страну.

С дивана донёсся хруст. Гарик уже открыл попкорн и явно настроился болеть.

— Ставлю свой батончик, что первой щёлкнет Снежану, — деловито сообщил он чакра-девушке.

— Не делай ставок на чужую боль, — кротко отозвалась та. — Карма.

— Тогда ставлю на карму, — не растерялся Гарик.

* * *

Но прежде чем нас повели на эшафот, мне дали то, чего я весь сезон одновременно ждала и боялась.

Звонок. «Связь с близкими, пять минут» — стандартная подачка участникам, чтобы поплакали в камеру, и монтажёры потом подложили скрипочку.

Только на том конце у меня не было близких. У меня был редактор.

Я ушла в нишу у кулера — слепую зону, которую знала наизусть, — и набрала номер с колотящимся сердцем.

— Соболева! — рявкнула трубка голосом Льва Борисовича, которого весь отдел за глаза звал просто Лев, а в лицо — исключительно на «вы» и с опаской. — Живая! Я уж думал, тебя там завербовали. Где материал?

— Лев Борисович, всё под контролем. — Я включила тот ровный голос, которым вру убедительнее всего. — Собираю фактуру. Будет бомба.

— Бомба должна была лежать у меня полтора месяца назад. — В трубке зашуршало, и я с ужасом узнала звук: он листал. Мои старые наброски. Те самые — циничные, злые, из первой недели, которые я сдуру отправила ему авансом, когда ещё искренне верила, что приехала кого-то уничтожать. — У меня тут твоё начало. «Звезда без задней мысли: как штампуют пустышек». Хлёстко. Зло. Продаётся влёт.

— Это черновик, — сказала я, и голос всё-таки предательски сел. — Там всё оказалось… сложнее, чем я думала.

— Соболева. — Лев вздохнул так, что я представила, как он снимает очки и трёт переносицу. — Мне не нужно «сложнее». «Сложнее» не кликают. Мне нужен ясный заголовок и негодяй на обложке. У тебя есть и то, и другое. Чего ты тянешь?

«Того, что негодяй оказался не негодяй, — подумала я. — Того, что я каждую ночь хожу к нему в коридор. Того, что я, кажется, написала бы теперь совсем другую статью — и её бы никто не купил».

— Дай мне неделю, — сказала я вслух.

— Неделю дам. — Пауза. — Но если через неделю не пришлёшь свежее — пущу то, что есть. С твоим именем, Соболева. Народ проглотит и попросит добавки. Бизнес.

Короткие гудки.

Я постояла в нише, глядя на телефон.

Фитиль, про который я весь месяц делала вид, что его не существует, оказывается, был подожжён давно.

Два месяца назад. Моейсобственной рукой.

И горел он молча, аккуратно, по графику — прямо к финалу.

Я выдохнула, спрятала всё это поглубже под привычное лицо профессионала и пошла туда, где меня уже ждал электрический лабиринт.

По сравнению с разговором, который только что состоялся, удар током казался почти отдыхом.

* * *

В лабиринт я вошла не в лучшей форме. Зато лабиринт мгновенно вернул меня в настоящее — разрядом по локтю на первом же повороте, потому что Денис шагнул левее, а я задумалась о вечном.

— Прости! — тут же сказал Денис.

— Не извиняйся, нас за это бьёт током.

— Прости, что извинился.

ЩЁЛК.

— …Прости, что ты из-за меня снова извинился, — обречённо добавил Денис, и нас стукнуло в третий раз, потому что система, кажется, засчитывала за рассогласование даже избыток раскаяния.

С Денисом мы под током остались ровно теми же, кем были на полосе: безнадёжно, неизлечимо вежливыми.

Он пропускал меня вперёд — ЩЁЛК. Я пропускала его — ЩЁЛК.

На развилке мы оба одновременно сказали «после тебя» и получили синхронный разряд такой силы, что даже Гарик с дивана уважительно присвистнул.

— Денис, — сказала я, потирая локоть, — давай договоримся. Следующие десять метров командую я. Грубо. Без «пожалуйста».

— Я не уверен, что выдержу твою грубость, — серьёзно сказал Денис. — Я воспитанный.

— Налево, балбес!

— …Это, признаюсь, даже приятно, — сказал Денис, шагая налево. И впервые за весь лабиринт насне щёлкнуло.

Маленькая победа интеллигентности над собой.

* * *

Зато по соседним коридорам разворачивалась симфония, ради которой одной уже стоило построить этот лабиринт.

Бывшая семейная пара проходила его каждый со своим новым партнёром — но, как и на полосе, ориентируясь исключительно на голос друг друга через стенки.

— Не туда! — гремел муж сквозь панель. — Жена! Я к тебе обращаюсь! Скажи своему молчуну, что направо тупик, я отсюда вижу!

— Ты ничего оттуда не видишь, ты и в магазине без списка теряешься! — неслось в ответ. — И вообще, занимайся своей новенькой!

— Моя новенькая хотя бы меня слушает!

— ВОТ И СЛУШАЙ ЕЁ! А не меня через стену!

— А я и не тебя! Я вообще про лифт!

— ПРО КАКОЙ ЛИФТ, ТАМ НЕ БЫЛО ЛИФТА!

ЩЁЛК. ЩЁЛК. ЩЁЛК-ЩЁЛК-ЩЁЛК.

Их било током всех четверых одновременно и непрерывно — и мужа с новой партнёршей, и жену с молчуном, — потому что ни одна из этих наспех склеенных пар не была синхронна ни на грамм, зато все четверо были абсолютно синхронны в одном: в перепалке про несуществующий лифт.

Лабиринт сходил с ума.

Датчики мигали как новогодняя гирлянда.

Бедные новые партнёры, оказавшиеся заложниками чужого восемнадцатилетнего брака, ловили разряд за разрядом с лицами людей, которые просто пришли на шоу знакомств, а попали на семейную терапию под напряжением.

— Знаешь, — задумчиво сказал Денис, пока мы пережидали в безопасном кармане, — я начинаю думать, что эти двое специально не синхронятся с новыми. Чтобы их обоих, всех четверых, в итоге так задолбало током, что продюсеры от греха свели их обратно.

Я посмотрела на него с уважением.

— Денис. Это самый коварный план, который я слышала за весь сезон. Откуда в тебе это?

— Я же говорю, — скромно сказал он. — Безопасный. Но не глупый.

* * *

А в центральном проходе шли Снежана и Макс. И вот это стоило отдельного билета, попкорна и абонемента.

Снежана боялась не тока. Снежана боялась, что разряд испортит укладку.

— Только не в волосы, — командовала она, продвигаясь по лабиринту с грацией сапёра на минном поле. — Макс. Макс! Прикрывай мне голову. Голову прикрывай, я сказала, ты вообще меня слышишь?!

— Снежана, ток идёт от пола, — отвечал Макс с терпением бетонной плиты. — Через подошвы. Волосы вне зоны поражения. Клянусь.

— Через ноги?! — Она в ужасе уставилась вниз, на свои каблуки. — Так это же ещё хуже! У меня там вены! У меня былапроцедура! Дорогая!

— Сочувствую процедуре.

— Ты издеваешься?!

ЩЁЛК.

— Теперь — да, — признал Макс, потирая плечо.

Их било постоянно, методично, заслуженно.

Потому что Снежана дёргалась, замирала, отказывалась идти и при этом виснла на Максе так, что синхронность их связки стремилась к синхронностиутюга и бабочки.

Макс пытался вести. Снежана пыталась позировать — даже здесь, даже под током, она нет-нет да и поворачивалась к ближайшей камере выгодным ракурсом, ловя разряд ровно в этой эффектной позе.

— Она что, — не поверила я, — позирует под электричеством?

— Она бы и в горящем доме успела сделать кадр для сторис, — отозвался Денис с искренним, почти научным восхищением. — Это уже не тщеславие. Это призвание.

В какой-то момент Макс, в очередной раз поймав дёрнувшуюся Снежану и получив за это разрядом по обеим рукам, поднял голову — и через весь лабиринт, сквозь мигающие красные датчики, нашёл взглядом меня. Посмотрел страдальчески. И одними губами, с непередаваемой мукой, сказал:

«Спаси. Меня».

Я одними губами, с наслаждением, ответила:

«Терпи. Картинка».

Его перекосило от беззвучного смеха — и тут же ЩЁЛК, потому что хохотать в связке со Снежаной система тоже сочла грубым рассогласованием.

Поделом, влюблённый гад.

Нечего строить мне глазки через электрический лабиринт.

Я тут, между прочим, тоже под напряжением. И, в отличие от тебя, не только от тока.

* * *

Финиш мы все пересекли мокрые, дёрганые и слегка наэлектризованные — в прямом смысле: у меня потом весь вечер волосы липли к расчёске, а Денис, проходя мимо дверной ручки, дважды получил статическую искру и оба раза машинальноизвинился.

Иммунитета не было. Приза не было.

Был только урок, который Марго хотела вбить в нас разрядами: вы — чужие.

Вы не подходите друг другу. Система это видит, даже если вы делаете вид, что нет.

Беда в том, что одну пару система упорноне била.

Потому что когда нас со Снежаной случайно столкнули в одном проходе на последнем отрезке — её отцепили от Макса, чтобы развести потоки, — и мы пошли рядом, лабиринт молчал.

Ни разряда.

Мы со Снежаной, как ни странно, шагали абсолютно синхронно. Враг, как выяснилось, чувствует врага лучше любого партнёра.

— Видишь, — мурлыкнула Снежана, не сбиваясь с шага. — А нас с тобой не бьёт. Мы с тобой, Никусь, одной породы. Обе всё подмечаем. Обе работаем с… как там у тебя… текстами.

И вот тут меня кольнуло сильнее любого разряда.

* * *

Она дождалась вечера. Подсела ко мне в гостиной — с той самой новой улыбкой, которую я научилась бояться: улыбкой человека, сложившего пазл и страшно довольного картинкой.

— Лев Борисович, — промурлыкала Снежана, пробуя имя на вкус, как дорогую конфету.

Я не вздрогнула. Лицо держало. Но внутри всё рухнуло этажа на три.

— Будь здорова, — сказала я ровно. — Кто это?

— Не знаю. — Она невинно похлопала ресницами. — Этоты мне скажи. Я случайно проходила мимо кулера. А ты так увлечённо говорила про «материал», «фактуру», «бомбу»… и про какой-то черновик. Журналистские словечки, Никусь. У редактора инструкций к кофемашинам таких не водится.

— Ты переслушала шпионских подкастов.

— Может быть. — Она придвинулась, и от её духов меня замутило. — А может, я просто хорошо помню одну колоночку. «Обаяние без задней мысли». «Пусто внутри». Восемьдесят тысяч просмотров. Я, когда Максик пришёл на шоу, всю подноготную про него прочитала — фанатка же. И автора той статьи запомнила. Соболева. — Она склонила голову, любуясь моим лицом. — Какое совпадение, что у нас тут завелась тихая редакторша Соболева, которая всё время что-то подмечает и ходит по ночам в слепые зоны. Прямо детектив.

Я молчала. Отрицать было поздно, признавать — нельзя. Я выбрала третье — самое журналистское: ничего.

— Знаешь, что самое смешное? — Снежана поднялась, оправила платье. И вот теперь в её голосе не было ни мёда, ни игры. Был холодный, деловой расчёт — мой собственный, отражённый, как в зеркале. — Ты приехала сделать из Макса сенсацию. А вместо этого влюбилась и всё провалила. Жалость какая. — Она улыбнулась. — Но материал-тоникуда не делся. И раз уж ты его не дописала… знаешь, у меня ведь тоже есть знакомые в медиа. Которым будеточень интересно, кто на самом деле спал с главным призом сезона и зачем приехала. Ничего личного, Никусь. Просто, как ты любишь, — фактура.

И ушла. Спокойная. Прямая. Страшная.

Теперь у меня было две бомбы вместо одной.

Редактор с дедлайном — это тлеющий фитиль, который я хотя бы могла попытаться затоптать.

А Снежана, которая всё поняла и которой больше нечего терять, кроме «знакомых в медиа», — это был ужедетонатор. На каблуках. В прекрасном настроении.

* * *

А под занавес дня Артур собрал нас всех и подсыпал последнего.

— Дорогие мои! Эта неделя была последней неделей чужих пар. — Он сиял, как человек, готовящийся уронить рояль. — На следующей — воссоединение! Но решитне алгоритм. Решитевы. Каждый выберет, с кем хочет идти в финальную часть. А того, кого… — фирменная пауза палача, — …кого не выберетникто — мы, увы, проводим домой.

По гостиной прошёл шорох. Пары заозирались, прикидывая, кто кого.

Я почувствовала, как через всю комнату на меня посмотрел Макс — спокойно, уверенно, без тени сомнения в том, кого выберет он. И на секунду мне стало почти тепло.

А потом я перевела взгляд на Снежану.

И вот она — единственная во всём доме — не выглядела ни капли встревоженной. Она сидела, закинув ногу на ногу, и смотрела на меня. Женщина, которой только что фактически сказали, что её, скорее всего, не выберет никто. Женщина, которой это былоабсолютно безразлично.

Потому что зачем тебе пара в шоу, когда у тебя в рукаве бомба, способная это шоу взорвать?

Она поймала мой взгляд. И улыбнулась — медленно, со значением.

«Выбирай своего гада, Никусь, — говорила эта улыбка. — Целуйся с ним в коридорах. А я уйду. И с собой прихвачу спичку. Посмотрим, что от вас останется, когда я её брошу».

«Чудно, — подумала я, и впервые за весь сезон любимое слово не вызвало даже тени улыбки. — Просто наэлектризованно, обречённо, с фитилём, подожжённым уже с двух концов, — чудно».