Цзиньцзюй добралась до двора Гао Ма, взвыла и повалилась на землю. Мальчик у нее в животе выпучил гневные глазки, замахал кулачками, поднял рев:

– Выпусти меня! Мать твою, выпусти меня!

Она пролезла через двор, подобралась к порогу и, ухватившись за дверную раму, встала. Дом Гао Ма составляли одни голые стены. В покрывшихся алой ржавчиной котлах застыла черная водица. Из-за кухонного очага дернулось несколько мышек. В комнате был раздрай, будто бык прошелся. В голову ей закралась зловещая мысль.

В промежуток между побоями дитяти Цзиньцюй взвыла:

– Гао Ма… Гао Ма…

Малыш двинул ей кулаком в живот.

– Не голоси, Гао Ма тоже провинился, сбежал он! Как же мне не повезло с такими родителями! – Мальчик еще раз лягнул ее, Цзиньцзюй вдохнула холодного воздуха, воззвала к Небу, и в глазах у нее все почернело, она упала, ударившись головой о стол, который не успели переломать старший и второй братья.

…

Притомившись, отец сел на пороге и закурил.

Мать тоже притомилась, пристроилась на воздуходувных мехах и, тяжело дыша, утирала слезы.

Цзиньцзюй свернулась змейкой в куче сорняков, поросших в углу стены, она не плакала, не голосила, на лице ее сияла легкая улыбка.

Вернулись старший и второй братья. Старший брат тащил два жестяных ведерка и связку сушеного перца. Второй брат толкал поддержанный велосипед, на раме которого лежало несколько поношенных вещей из военной униформы. Встали, задыхаясь, братья. Второй брат объявил:

– Нет у этого парня сто́ящих вещей в доме!

– Второй брат хотел ему котелок сломать, но я его отговорил, пускай хоть что-нибудь останется, – пояснил старший брат.

– Ну и говори теперь, будешь убегать еще со своим Гао Ма? – У отца снова разбушевался гнев.

В ушах у Цзиньцзюй звучали песни, которые играли на магнитофоне у Гао Ма, и слова отца казались далекими, едва ли имеющими к ней отношение.

– Оглохла, что ли? Папа спрашивает, убежишь ты еще или нет? – Мать соскочила с мехов и потыкала ее в лоб кочергой.

Цзиньцзюй прикрыла глаза и тихо проговорила:

– Убегу.

– Бейте! Бейте! Забейте! – закричал отец, спрыгивая с порога и топая ногами. – Повесить, повесить ее надо, с меня довольно хлопот из-за этой полукровки!

– Отец, нельзя так, Цзиньцзюй мне родная сестра, запуталась она немного, достаточно будет ее чуток побранить. Сестричка, ты же понятливая, сама все знаешь. Наша семья потеряла лицо от этого твоего бегства. Долго еще будут припоминать нам в спину, давай скорее, признавай вину перед родителями и живи себе спокойно дальше. Кто из молодых может сказать про себя, что не допускал глупости? Милая сестричка, давай скорее, признавай вину перед родителями, – сказал старший брат.

Цзиньцзюй тихо проговорила:

– Нет.

– Повесить, дайте мне ее повесить! – бешено взревел отец и повернулся к старшему и второму братьям. – Чего вы двое стоите, сдохли, что ли? Оглохли?

– Отец, как же… – с большими сомнениями в глазах начал старший брат.

– Я вырастил дочь, хочу, чтобы она умерла, – она и умрет, кто будет о ней переживать? – Отец закрепил трубку на поясе и, косясь на мать, сказал: – Сходи запри ворота.

Мать затряслась всем телом.

– Отец… Да оставь ее…

– Тоже хочешь тумака словить?! – Отец поднял руку и отвесил матери пощечину. – Запри ворота.

Мать отступила на два шага, в глазах у нее помутнело, она развернулась и, шатаясь, пошла бумажной куклой к воротам. Цзиньцзюй стало тяжело на сердце за мать.

Отец снял со стены новенькую веревку в палец толщиной, расправил ее и приказал старшему и второму братьям:

– Одежду с нее снимайте!

Старший брат весь побледнел.

– Отец, не нужна мне жена, не трогай ее!

Отец размахнулся веревкой, хлестнул ей по сгорбленной пояснице старшего брата, и та сразу же стрункой выпрямилась.

Старший и второй братья вышли вперед и, склонив головы, на ощупь стали расстегивать ей пуговицы. Цзиньцзюй отмахнулась от их рук, сама стянула кофту и стащила штаны. Осталась она стоять в изношенной нижней рубашке и красных трусиках.

Отец кинул веревку старшему брату.

– Руки ей связывай!

Старший брат сжал веревку в руках.

– Милая сестричка, скорее проси у отца пощады!

Цзиньцзюй покачала головой.

– Нет.

Второй брат оттолкнул старшего в сторону, завел руки Цзиньцзюй за спину и обвязал ей запястья веревкой. Второй брат насмешливо сказал:

– Кто бы мог подумать, что и у нас дома заведется коммунистка, которой смерть милее покорности!

Цзиньцзюй улыбнулась от уха до уха.

Второй брат закинул веревку на балку и посмотрел на отца.

Тот распорядился:

– Подымай!

Второй брат что есть силы потянул веревку на себя. Цзиньцзюй почувствовала, как выпрямились ее руки, как расправились все мышцы, как захрустели косточки в плечах, как натянулась кожа. Ее вдруг прошибло потом, она закусила губы, однако не позволила ни одному жалобному звуку прорваться сквозь щели между зубами.

Отец спросил:

– Говори: убежишь еще?

Она через силу подняла голову.

– Убегу!

– Тяни-тяни, натягивай!

Перед ней закружились точки зеленого света, в ушах зашуршали языки пламени, в глазах всколыхнулись тени джутовых стеблей. Та самая лошадка цвета красного финика стояла рядом с Гао Ма и пурпурным языком слизывала у него с лица кровь и пыль. Клубы золотистого тумана поднимались над дорогой, поднимались над несметными сотками джутового поля, поднимались над перечной рассадой жителей Цанма, и лошадка цвета красного финика то исчезала, то возникала в золотистой мгле… У старшего брата лицо посинело, у второго брата поголубело, у отца позеленело, у матери почернело. У старшего брата глаза стали белыми, у второго брата – красными, у отца – желтыми, у матери – фиолетовыми. Поглядела на них Цзиньцзюй, повиснув в пустоте, и с улыбкой покачала головой. Отец прыгнул во двор, схватил плетку, которой погонял корову, начал хлестать дочь. Удары верхнего краешка кнута по телу казались Цзиньцзюй обжигающими…

Придя в себя, она обнаружила, что снова свернулась змейкой в углу стены, а в комнате у родителей собралось на разговор множество людей, в том числе ей вроде бы послышался голос помощника Яна.

Держась за стену, Цзиньцзюй встала, при тяжелой голове на легких ногах влетела в комнату родителей, повалилась перед каном. Кто-то вытянул руки и схватил ее, но она не увидела, кто именно. Не переставая искать взглядом лица родителей, Цзиньцзюй проговорила:

– Если решили убивать – так убивайте, даже если забьете до смерти – я все равно останусь с Гао Ма, мы с ним провели вместе ночь, у меня в животе – его ребенок!

Сказав это, Цзиньцзюй громко разрыдалась.

До нее донеслись слова отца:

– Так я помогу вам завершить начатое! Скажите Гао Ма, чтобы внес за нее десять тысяч юаней! Мы с него получим деньги, он с нас – товар!

Цзиньцзюй улыбнулась.