На борту летевшего во весь опор автозака Гао Ян вдруг учуял в разливавшейся по салону крови Лошадиной Морды привкус свежих побегов чеснока. Гао Ян невольно перепугался, стал усердно принюхиваться и различил не просто запах побегов чеснока, а именно запах свежих побегов чеснока, именно запах блестящей капли сока с нежно-желтого места обреза побега на только что вытащенных из земли молодых ростках чеснока.

Гао Ян высунул язык, слизнул эту каплю. Язык ощутил прохладную сладость. На миг его сердце успокоилось. Он окинул взглядом свои двадцать с чем-то соток чеснока. Хорошо нынче взошел чеснок, белые шапочки побегов налились жирком, некоторые из них сгибались, некоторые стояли прямо, как стрелы. Чесночные грядки были рыхлыми, в некоторых местах из влажной почвы высовывались буйно разросшиеся травы. Рядом с Гао Яном стояла на коленях и дергала побеги чеснока раздобревшая жена. Лицо жены потускнело, под глазами обосновались похожие на бабочек пигментные пятна, точно налет ржавчины на металлической утвари. Собирая побеги чеснока, жена на коленях сдвигала сырую землю. У жены Гао Яна имелось небольшое врожденное увечье: левая рука у нее была коротковата, и работа ей давались нелегко. На сбор побегов чеснока у жены уходило много сил. Он обратил внимание, как она покусывала нижнюю губу каждый раз, когда коротенькой ручонкой подцепляла новой парой бамбуковых палочек корневища молодых ростков чеснока. Гао Ян немного жалел жену, но приходилось разрешать ей хлопотать, а то он слышал, что снабженческо-сбытовой кооператив уже организовал в уездном центре точку скупки побегов чеснока, где за каждый кило давали по 10 цзяо – даже поболее, чем в прошлом году, когда предельная цена за кило была 9 цзяо[53]. Гао Ян знал, что в этом году во всем уезде расширили посевные площади под чеснок, да и побеги подходили лучше, чем в прошлом году, надо было поспешить, пораньше собрать, пораньше продать. В каждом доме, каждой семье деревни взялись за дело жены и дети.

С жалостью глядя на беременную жену, Гао Ян спросил:

– Слушай, а что, если ты отдохнешь, когда дойдешь до конца грядки?

Жена подняла мокрое от пота лицо и ответила:

– А что мне отдыхать, я не устала, да и к тому же, папенька, я боюсь в ближайшее время разродиться тебе дочкой.

– Уже время пришло? – заботливо поинтересовался он.

– Дня через два-три, – сказала жена, – вот бы только припозднилась она дней на пять-шесть, я бы тебе помогла чеснок довыкорчевывать.

– А ты прямо день в день собираешься рожать?

– Ну они же сами вечно запаздывают, – заметила жена, – вот Синхуа десять дней пришлось дожидаться.

Муж и жена невольно обернулись и засмотрелись на кротко сидевшую на краю грядки слепую дочь. Синхуа сидела с широко распахнутыми глазами, будто всматриваясь во что-то. Дочка теребила побег чеснока, проводя руками взад и вперед.

Гао Ян окликнул:

– Синхуа, не порть чеснок! Мы за этот побег сколько-нибудь фэней выручим.

Отложив побег, дочь громко спросила:

– Пап, вы закончили уже?

Гао Ян рассмеялся.

– Если бы дело так быстро делалось, то мы бы уже давно прогорели, нечего нам было бы тогда продавать и не за что было бы денюжки получать, правда же?

– Рано еще, мы совсем мало собрали, – добавила жена.

Синхуа бережно погладила наваленную рядом с ней кучку побегов и сказала:

– Ой, так много, целая горка! Много денег у нас будет!

– Думается мне, что мы соберем в этом году полторы тысячи кило побегов, за кило дают юань, вот вам и полторы тысячи юаней, – объявил Гао Ян.

– Еще налог надо платить! – напомнила жена.

– Да, еще налог, – согласился Гао Ян, – да и расходов в этом году больше, в прошлом году за мешок химического удобрения мы платили двадцать один юань, а в этом – уже двадцать девять юаней, девять мао и девять фэней.

– Не дотянули до тридцатки одним фэнем! – вставила жена.

– На таких излишках и делается госторговля, – заметил Гао Ян.

– Ох, да зарабатывать деньги – одно дело, а тратить их – совсем другое. – Жена вздохнула. – Свинину в начале года продавали по юаню за 500 граммов, а на ярмарке за те же 500 граммов приходилось выкладывать один юань и восемь цзяо. Да за десяток приличных куриных яиц в начале года платили по юаню и шесть цзяо, а на ярмарке брали уже за два юаня, к тому же за яйца размером с абрикосы.

– У людей стали водиться денежки, вот почтенный Су из отделения промышленности и торговли отстроил себе дом на пять комнат, говорят, выложил пятьдесят шесть тысяч юаней! Столько денег… – протянул Гао Ян.

– Таким людям деньги легко даются, – откликнулась жена, – а если в земле искать пропитание, то и десяток тысяч жизней все нищим будешь.

– Имеем что имеем, – заявил Гао Ян, – сама вспомни, как мы недоедали еще пару лет назад. А последние два года каждый день у нас пшеничная мука, у наших родителей такого отродясь не было.

– У тебя предки помещики – и у них «отродясь»? – поддела жена.

– Фух, да пустой звук один, а не помещики! Сидели мы с пустыми ртами и пустыми попами, каждый фэнь берегли. Накопили денег – купили надел. А потом отец и мать за эту землю поплатились жизнью. Со слов мамы, до освобождения[54] мы на Новый год покупали себе 250 граммов кунжутного масла, а к концу года получалось, будто 300 граммов съели.

– Какое-то чудесное у вас масло было…

– Никаких чудес. Мама говорила, что, бывало, нажарит она овощей, возьмет палочку для еды, сначала сунет ее в воду, а потом – в бутылочку с маслом, получается, она сразу добавляла туда каплю воды, а мы так 250 граммов дотягивали до 300 граммов!

– Вот раньше люди знали толк в жизни.

– Когда мы стали землевладельцами, и сыновьям, и дочерям пришлось помыкаться, – продолжил Гао Ян, – лучше стало при благодетеле Дэне[55], если бы не он, то пришлось бы мне принять у родителей колпак помещика.

– А ведь почтенный Дэн руководит страной уже лет десять? – заметила жена. – Пусть Небо будет милостиво к нему и подарит ему долгие годы жизни!

– Человек с таким сильным духом долго проживет[56].

– Все-таки не понимаю я, говоришь ты, будто эти крупные шишки во власти кушают одни курицу, утку, рыбу да мясо[57], ходят в шелках, а когда заболевают, то принимают всякие забористые снадобья, и, получается, смерти здесь как бы не остается места? А ведь все равно к семидесяти-восьмидесяти годам неизбежно заходят разговоры о смерти – и хочешь не хочешь, а загибаешься. Возьми хотя бы старика Мэня из нашей деревни, пахал он всю жизнь, почтение от обоих сыновей себе не заработал, как питался неважнецки, так и питается неважнецки, как одевался худо, так и одевается худо, за девяноста ему, а он все равно целыми днями горбатится в поле!

– Так чиновникам же приходится утомлять себя умственным трудом и переживаниями, а мы, деревенские, только и умеем, что руками работать, едим и спим, извилинами нам шевелить не приходится, вот и живем мы долго.

– В крестьяне же никто не хочет, все метят в начальники.

– Вот только начальником тоже непросто быть, ошибку допустишь – и окажешься ничем не лучше любого крестьянина.

Жена надломила побег чеснока и досадливо вскрикнула.

Гао Ян слегка разозлился и сделал ей внушение:

– Осторожнее дергай, сколько денег потеряем на одном подпорченном побеге!

– Вот же зануда, – обиженно буркнула жена, – я же не со зла его сломала.

– А кто говорит, что со зла…

…Автозак подъехал к красным крашеным воротам и со скрипом остановился. От резкого торможения Гао Ян головой ткнулся в тело Лошадиной Морды, запах побегов чеснока мигом улетучился, учуял он вместо этого аромат сырой крови.