Если он бросит хоть что-нибудь еще в этот мусорный мешок…

Еще один раздраженный вздох, и она швырнет в ванну фен. Она уже включила гидромассаж, чтобы он не услышал ее рыданий. А вот его она слышала прекрасно, потому что для нее Джетт заготовил особый, фирменный вздох.

И он будто пытался сказать: Типичное отродье Барбарани. Все шесть последних месяцев тусовалась, пока я разрывался на части, спасая что можно после того дерьмового гала-шоу и похорон. Рад за тебя, Нелла, ты такая молодец.

Или: Она за свои слова никогда не извиняется.

Или, может быть: Мне жилось бы в сто раз легче, если бы Рафаэль в самом деле пристрелил ее полгода назад.

Она швырнула вибратор, и он, ударившись о дверь, с приятным глухим звуком упал на белую плитку. Задняя крышка раскололась, и три маленькие батарейки вырвались из заточения и покатились по полу. По ту сторону двери – тишина. Она смотрела на дверную ручку в форме ракушки, представляя, как та поворачивается и Джетт врывается в ванную – убедиться, что с ней все в порядке.

Но, конечно, он этого не сделает – а вдруг она голая! И каким бы мерзавцем она ни представляла его в своих лихорадочных кошмарах, никаким злодеем он не был. Интересно, что бы с ним случилось, если бы он вошел сюда и увидел ее соски, выглядывающие из-под хлопьев белой пены? Джетт никогда не смотрел на нее так, как мужчины вроде Виктора. (Неужели его действительно так зовут?)

Пьяные слезы отрезвляли. Лавандовое и гибискусовое мыло пенилось, ярко сверкая и поднимая настроение, как опасное приворотное зелье.

– Включаю кофемашину, – крикнул Джетт. «Ага, не выдержал, все-таки первым нарушил молчание».

– Двойной эспрессо, – крикнула она в ответ. – Где-то должны быть «Тим Тэмс».

– Они все закончились.

Нелла откинулась назад, погрузившись в лавандовую воду. Густой аромат бережно окутал ее, а головокружительный жар снова напомнил, как легко он может поглотить целиком…

– Чистое полотенце и халат оставлю снаружи.

Чертов Джетт. Даже утонуть спокойно не даст – обязательно вмешается.

Минут через двадцать, в халате и с полотенцем, повязанным на голове, как королевский головной убор, Нелла сердито смотрела на свое отражение в запотевшем зеркале. Через все еще закрытую дверь доносился гул кофемашины, готовившей эспрессо.

– И кого же мне уволить за то, что он отправил тебя сюда? – спросила Нелла, приступая к вечернему уходу за кожей. Она никогда не пропускала эту процедуру и уж точно не собиралась из-за Джетта лишать кожу коллагена. Пенка очищающего средства с ароматом мяты неохотно впиталась в поры, которые за последние несколько месяцев расширились из-за того, что она питалась в основном фастфудом и вином. Крем для кожи вокруг глаз так ни черта и не справился с темными полумесяцами под ними. Мать говорила, что это синяки от пальцев Бога, таким образом помечающего самых красивых девушек. Но глядя на свое изрытое кратерами лицо – она сама безжалостно выдавливала появлявшиеся прыщи, – Нелла вовсе не чувствовала себя красавицей. Щеки распухли от выпивки и соли, а на предплечье обнаружился странный порез, появившийся неведомо когда и неведомо как.

– Джетт? – позвала Нелла, когда он так и не ответил. Это прозвучало как приказ, но она ничего не могла с собой поделать. Она злилась на свое отражение больше, чем на него, но не могла сказать ему об этом. Он понимал ее лучше, чем она себя, и иногда ей становилось от этого не по себе. Нелла закрутила крышку на тюбике с увлажняющим кремом Тома (почему косметика для мужчин всегда лучше женской?) и, выйдя из ванной, направилась на запах кофе.

– Я расскажу, когда мы сядем в машину. – Джетт стоял посреди теперь уже безупречно чистой кухни, он даже не посмотрел в сторону Неллы, направив внимание на кофемашину, наполняющую густой коричневой жидкостью чашки, стоявшие под раздатчиком.

– Рассказывай сейчас, иначе я никуда не поеду.

Он вздохнул и полез в холодильник за молоком. Не было такого кофе, которое не смог бы испортить этот человек.

– Держи. – Джетт протянул ей эспрессо, которое она выпила одним глотком.

Потягивая свой, он молча наблюдал за ней.

– На кухне как-то странно пахнет.

– Последний шик – аромат дохлых личинок.

Нелла провела языком по зубам. Шершавые. Почистила она их утром или обошлась мятной конфеткой?

– Кто-то умер?

– Нет.

– Фореста Валентайна наконец-то арестовали за убийство Поппи Рейвен?

– Нет.

– Остальное меня не касается. Что бы это ни было, сказанное на похоронах остается в силе. Возвращайся домой, Джетт.

«Я больше не хочу видеть твою отвратительную рожу».

С того дня эти слова звучали в ее голове каждую ночь – змея, отравившаяся собственным ядом. Именно из-за них она в каждый свой напиток добавляла больше, чем обычно, спиртного, после чего ее тянуло к самым неподходящим типам.

Она знала, что говорила и другие непростительные вещи, но забыть не могла именно эту фразу. Воспоминания были ее наказанием.

Она не имела в виду его шрам, но как еще, черт возьми, он мог это понять?

– Меня прислал Том, – сказал Джетт, избегая смотреть ей в глаза.

– О, тебя прислал Том. Почему же ты сразу не сказал? Тогда поехали! – Нелла плюхнулась на (теперь тоже чистый) диван, подтянула задравшуюся полу халата, под которым на ней ничего не было. – В полчетвертого ночи? – Она даже не удивилась, увидев время на микроволновке. Том не считал человеческую потребность в сне достаточным основанием, чтобы бездельничать и отлынивать от работы.

Джетт сел в кресло напротив (оно было из мебельного реквизита сериала «Друзья», и Том купил его на аукционе в Нью-Йорке), держа чашку кофе с молоком обеими руками.

– Когда я уезжал, было только двенадцать. Ты ему нужна. Что-то случилось.

– Если я так нужна моему дорогому брату, почему он не приехал сам? Или любое человеческое взаимодействие теперь настолько невозможно для моей семьи, что проще отправить водителя?

Джетт потягивал кофе, постукивая мизинцем по краю чашки.

– Полагаю, у него сложилось ошибочное мнение, что я смогу убедить тебя вернуться домой.

– Попытка, достойная восхищения. Думаю, ты заслужил свои тридцать сребреников, Иуда. – Она выразительно посмотрела на желтый диван, на котором он застал ее с Виктором. – Где мои «Доритос»?

– Что?

– Моя пачка чипсов «Доритос» валялась где-то здесь. – Нелла наклонилась и провела рукой над полом.

– Ты, должно быть, имеешь в виду пакет с плесенью, который я выбросил в мусоропровод.

– Плесень полезна для здоровья кишечника.

– Соли в этих продуктах столько, что она убьет тебя быстрее пули.

Она уставилась на кофейную гущу в чашке, словно экстрасенс, пытающийся истолковать узоры на дне.

– Извини, – тихо сказал Джетт. Нелла не хотела видеть выражение его лица. Звук выстрелов Рафаэля, когда, как ей казалось, он расстреливал ее семью, стал мрачной колыбельной, под которую она засыпала каждую ночь. Но Джетт не мог этого знать. Джетт, как и все остальные, думал, что Нелла Барбарани – это нерушимая ледяная башня, которая выдержит все то, что раскалывает и разбивает вдребезги обычных людей.

– Зачем я нужна Тому? – спросила она. – Давай, говори побыстрее, чтобы я могла отказаться, и тогда ты спокойно поедешь домой и скажешь, что сделал все, что мог. Знаю, он похлопает тебя по плечу и почешет за ушком, как хорошего мальчика.

Джетт не повелся на провокацию.

– И что ты будешь делать? Останешься здесь еще на полгода, будешь есть, трахаться и веселиться до потери пульса? – Он поставил чашку на кофейный столик, который, вероятно, испытывал облегчение от того, что его наконец-то используют по прямому назначению, а не как удобную плоскую поверхность для непонятно каких дел.

Она вытянула ноги на диване.

– И загорать.

Он лишь коротко взглянул на них и раздраженно фыркнул. Потом достал из кармана телефон и начал печатать.

Нелла теребила выбившуюся нитку на халате, делая вид, что не смотрит на него. Джетт выглядел так же, как всегда, разве что немного осунулся. Его лицо было для нее чем-то вроде плана дома, знакомого места, по которому она тосковала все последние шесть месяцев, даже несмотря на то, что сама же сбежала оттуда. Левый бицепс слегка напрягся под голубой футболкой, тот самый бицепс, в который она, как дикое животное, впилась зубами, когда он уводил ее с похорон отца. На нем была выбита аббревиатура УГП, и, несмотря на все ее мольбы, уговоры и угрозы, Джетт так и не сказал ей, что означают эти три буквы. Большинство мужчин, когда сидят, широко расставляют ноги – Нелла привыкла к этому за месяцы поездок в городском транспорте, – Джетт в этом отношении отличался скромностью.

Она практиковалась в вождении машины, наблюдая за этими ногами. Джетт согласился учить ее после того, как папа, мама, Том и Грейсон уже отказались от этой миссии, сочтя ее невыполнимой. Нелла всегда была неуклюжей, когда дело доходило до практических, ритмичных вещей, таких как вождение, танцы или ходьба. Но Джетт был терпелив или, возможно, просто отчаянно хотел доказать ее отцу, что может быть полезен и заслуживает права оставаться в поместье. Наблюдение за ритмом работы его ног, за тем, как они нажимают и отпускают педали, помогло ей в итоге найти собственный. Который она, конечно, теперь утратила. Какой смысл учиться водить машину, когда есть человек, которому платят за то, чтобы он делал это за тебя? Обама носил один и тот же костюм каждый день, чтобы освободить разум для обдумывания более важных решений, а Нелла позволяла Джетту возить ее, чтобы сосредоточить свои таланты на другом.

Она снова перевела взгляд на его лицо с глубокими карими глазами, в которых отражался свет экрана. В эти глаза она смотрела в свои последние, как тогда думала, мгновения жизни. А еще она видела рваный шрам, пересекающий лицо по диагонали, шрам, хранящий историю о тайном прошлом, которого он никогда ей не раскрывал. Это лицо бесило ее как постоянное напоминание о том, что Джетт не до конца ей доверяет.

– Проверь свой телефон, – попросил он, оторвавшись от экрана. – Я отправил тебе письмо.

Она быстро отвела взгляд.

– Боишься сказать в лицо, поэтому прибегаешь к кибербуллингу? – Она положила ногу на ногу. – У меня телефон разрядился.

Джетт протянул ей свой айфон.

– Все еще без чехла? – спросила она.

– Мне так нравится – жить на грани, – спокойно ответил он. И действительно, он водил машину так, словно мог позволить себе рисковать, имея в запасе, как кот, девять жизней, и злился, когда кто-то сидел на его месте.

Она взяла телефон, откинулась на спинку дивана и, едва начав читать, резко выпрямилась. В глазах потемнело. Руки задрожали.

– Джетт… – Она перечитала мелкий текст, моргая и щурясь, чтобы убедиться, что в своем полупьяном состоянии понимает все правильно. – Скажи, что я неправильно это читаю.

Он скрестил руки на груди.

Она уставилась на заголовок. Ла Маркас подают в суд на Барбарани, обвиняя их в получении прибыли от украденного патента на вино.

– Это розыгрыш, да? В Австралии нельзя подать в суд за права на рецепт. Мы что, в одном из тех реалити-шоу, где…

– Иск настоящий, – перебил ее Джетт. – Как ты сама знаешь, Маттео Ла Маркас уверен, что твой дед не сам создал знаменитый рецепт сангве[5]. Он нашел лазейку. – Оба одновременно посмотрели на рецепт в рамке, заляпанный липкими пальцами Виктора. – Маттео всегда утверждал, что рецепт подозрительно похож на тот, над которым якобы работал его отец.

– Если что и выглядит подозрительно, так это смерть моего деда и тот факт, что Антонио Ла Маркаса ни разу не допрашивали по этому поводу, хотя он…

– Я знаю, Нелла.

Джетт действительно знал. И это бесило ее еще больше. Почему он так спокоен? Почему не рвет и не мечет? Почему не штурмует поместье их извечных врагов?

– Первое слушание через три недели, – продолжил он. – Полагаю, ты не следила за новостями. Я нашел твой телефон в микроволновке. Наверно, говоря, что он разрядился, ты имеешь в виду, что пыталась его спалить. Когда ты в последний раз заряжала телефон?

– У меня есть право хранить молчание, и это право закреплено в Разделе 8 Закона о доказательствах 1906 года. – Она закрыла глаза.

– Вот именно.

– Что?

– Вот почему ты нужна Тому.

Она распахнула глаза и уставилась на него.

– Право хранить молчание имеют все, а не только я.

– Но ему необходим адвокат.

Она покачала головой.

– Я не тот адвокат, который ему нужен.

– Тот самый. Ты лучшая. Ты еще и старшая, хотя винодельней управляет Том. Тебя ждут на первом слушании. Соберется вся семья.

Семья. В позвоночник вонзился ледяной кол.

– Так вот как ты собираешься уговорить меня вернуться в Бинди-Бинди? Соблазнить юридическими закавыками?

– Я знаю, что тебя заводит. – Джетт вытянул длинные ноги. – У Грейсона и Тома были грандиозные планы: похитить тебя или нанять группу марьячи, чтобы те воспели бессмертную семейную любовь, или прислать видео о доме, опустошенном войной и лишенном света, которым раньше была Нелла Барбарани, или провести опрос всех жителей залива Бинди-Бинди, в ходе которого они обратились бы к блудной дочери, умоляя ее вернуться. Но я знал, что все гораздо проще.

Джетт усмехнулся, но Нелла видела тени в глубине его глаз. Все было хуже, чем он признавался.

– Я не вернусь. Не доставлю тебе сегодня такого удовольствия.

И не только тебе, а еще и Тому. И моей матери. И моему отцу, который, хотя и мертв, но, я знаю, смотрит на меня с небес и потрясает кулаком. Я не вернусь ради них.

– Ты вернешься не ради Тома или других. – Давным-давно Джетт, должно быть, вживил ей в мозг какой-то чип, который при активации пересылал ему ее мысли. – Ты вернешься ради себя самой. Нападение Ла Маркас на твою семью – это еще и нападение на тебя, Нелла, как бы сильно ты ни пыталась дистанцироваться от родных.

– Ла Маркас охотятся не за моими деньгами. Все, что у меня есть, я заработала сама.

– Я знаю это, и Том знает, но есть особая причина, почему ты так хороша в своем деле.

Нелла усмехнулась.

– Ну конечно, путь наверх я проложила через постель.

– Тебе всегда было что доказывать. Ты борешься за своих клиентов, как боролась за то, чтобы иметь собственную репутацию, не связанную с громким именем отца. Но это судебное дело. Твоя репутация юриста на кону, нравится тебе это или нет. Все знают, какая ты в зале суда.

Слова Джетта перекликались со словами журналистки, которая два года назад писала ее биографию для представления на конкурсе «Самая Влиятельная Бизнес-леди года Австралии»: Нелла Барбарани успешна на все сто. Вы знаете этот тип – женщина, которую терпеть не могут, потому что у нее есть все: внешность, интеллект, остроумие и деньги. Она – та, на кого все хотят быть похожими, та, кому все хотят нравиться, и единственная, с кем вы не хотели бы оказаться в зале суда по разные стороны баррикад…

Но это – и статья, и номинация – было до появления ставшей вирусной заметки «Восхождение австралийских непо-бэби»[6], в которой, кроме Неллы, упоминались все ее братья и сестра.

– Неважно, какая я в суде и как представляю своих клиентов. Как только меня увидят там, сражающейся за сохранение состояния моей семьи, я стану просто еще одной закатывающей истерику непо-бэби.

– Тебе не вручили диплом юриста вместе с клатчем Hermes на твой двадцать первый день рождения.

– Это был не Hermes, а Lana Marks, – перебила Нелла.

– Все, что у тебя есть, ты заработала сама. Твой отец не платил университету или Австралийской ассоциации юристов.

Нелла пожала плечами. Стоило представить, как ее отец пожимает руку декану ее университета или президенту ААЮ и что-то шепчет им на ухо, как она сжалась. Казалось, кожа превратилась в змей, сдавивших ее кости. Хотя она и видела свою академическую справку, хотя и была на всех собеседованиях, ее не оставляла тревожная мысль: а вдруг все это ложь? Вдруг все, что, как я думаю, построено мною, на самом деле создано для меня отцом?

Даже сейчас, когда он был мертв, ей иногда казалось, что она чувствует границы своей дополненной реальности, словно мерцающую стену. Стоит лишь слегка надавить, и все это рухнет, явив притворство. Без него и его династии она – ничто.

Джетт уперся локтями в колени.

– Я понимаю, о чем ты думаешь. Ты не выиграешь в любом случае: если возьмешься за дело, ты – испорченная мажорка, пытающаяся удержать состояние в своих маленьких кулачках, но если ты не будешь участвовать, все подумают…

– …что я для этого не гожусь.

– Или…

– …или что моя семья виновна, а значит, по ассоциации, замешана и я.

Черт бы побрал этого Маттео, гребаного Ла Маркас. Закон был для нее священным оазисом. Тем, в чем она лучше всех, единственным, что давало ей основание не чувствовать себя никчемной в глазах отца и братьев. Закону все равно, как тебя зовут. С тех пор как королю пришлось подписать Великую хартию вольностей в 1215 году, даже «неприкасаемые», вроде ее семьи миллионеров, попадали под его действие. Закон уравнивал всех.

Право было ее инструментом. Но теперь костлявые, сальные пальцы Маттео душили ее – все из-за дурацкого судебного иска.

– Я приду на слушание, – уступила Нелла.

Надо отдать должное Джетту: он не подпрыгнул и не вскинул кулак, а просто кивнул.

– Но потом я уеду, – продолжила она. – Я встретила парня на сайклинге, он учится шаманизму, и ему нужен кто-то, на ком можно практиковаться, так что какое-то время я буду занята – из меня будут изгонять демонов. Я передала своих клиентов Иену, и Дейзи сказала, что у него все хорошо. Он справляется и без меня.

– Твоя семья не справится.

– Моей семьи, – эти два слова обожгли ей язык, – больше не существует.

Нелла ждала, что Джетт скажет ей, мол, не надо драматизировать. Или что она эгоистка. Или найдет другие определения, которые он и весь остальной мир используют в отношении Антонеллы Барбарани, определения куда более верные, чем те, которыми оперировала та журналистка, написавшая хвалебную статью.

Но вместо этого Джетт встал, взял обе кофейные чашки и молча ополоснул их под краном.

Она хотела, чтобы он накричал на нее, потребовал ответить, действительно ли она имела в виду все то, что сказала шесть месяцев назад. Но на Джетта такие вещи не влияли. Ему было все равно, что она сказала или что сделала, для него она была просто Барбарани. Испорченная тусовщица, превратившаяся в ледяную королеву-адвокатшу, на которую он работает. В его чувствах к ней никогда не было глубины. Она была лужей. И она высушила все оставшиеся капли их дружбы после похорон, игнорируя его – и всех остальных – звонки последние шесть месяцев. Джетт будет рад, когда она уедет.

А случится это сразу после слушания.