Я прихожу в себя в залитом светом хранилище, где поначалу держал Дэнни. До того, как я позволил ему присоединиться к остальным. Меня усадили на стул, раздвинули и привязали ноги к его ножкам, и мои предплечья уже болят от того, насколько сильно их затянули за спиной. Когда я делаю попытку размять пальцы, я ощущаю в запястьях боль.

Неужто это все Робби? Или кто бы там ни вырубил меня шокером.

Я понятия не имею, как долго я пробыл без сознания. Но, судя по всему, достаточно, чтобы мои глаза привыкли к свету. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть налево, потом направо. Никого, только мигающая красная лампочка в углу, возле камеры. Какая ирония. Охотник сам стал жертвой.

И, я предполагаю, по ту сторону камеры теперь наблюдает за происходящим Робби. С моего ноутбука, который я уронил, казалось бы, всего несколько мгновений назад, когда он внезапно появился в моем убежище. С того самого, на который поступают видеопотоки и с других камер.

Вероятно, Робби уже пообщался с ними. Мне неприятно думать о том, что они могли наговорить ему, но, без сомнения, они все еще заперты, ожидают своей участи, потому что только я знаю, где ключи от двери.

Даже когда я думаю, что один, нахожусь под землей и нет никаких шансов, что меня раскрыли, я стараюсь действовать так, будто за мной может кто-то наблюдать; сказывается профессиональная деформация. Я убрал электрошокер в надежное место. Спрятал ключи. Чтобы быть уверенным, что ничто не помешает мне закончить начатое.

А это? (Я снова сгибаю пальцы, ощущая боль и что-то острое.) Это всего лишь незначительный сбой.

Словно читая мои мысли, Робби включает динамик. Мой напарник, всегда инстинктивно ощущающий, когда что-то идет не так.

– Прости, Кейси. Я не хочу причинять тебе боль. – Предан мне, даже сейчас. – Но ты должен сказать мне, где ключи.

Я смотрю прямо в камеру. Находиться на противоположном конце одной из них от Робби – странно. Для меня странно.

– Я ничего тебе не скажу, Бэтмен.

Между нами повисает тишина, пока я убираю запястья за спинку стула, прячу, чтобы их не было видно в камеру, – и снова ощупываю этот острый выступ, припоминая сломанные внутренности моей мебели. Я медленно провожу по ним веревкой и стараюсь не отрывать глаз от объектива, иначе он заметит. Но потом…

– А как же я, Кейси? Мне ты расскажешь?

Этот голос. Твой голос. Мое лицо смягчается одновременно с тем, как ожесточается мое сердце, которое снова разлетается на сотню осколков, и я начинаю сомневаться, что трещины, оставшиеся шесть лет назад, вообще когда-либо заживали.

Бет.

Робин Робби-Бэтмена.

Но как?

Хотя нет, я знаю, как это произошло. Я ведь уже понял, что ты жива. Я давно сообразил, что ты никогда не прыгала с той скалы. Все эти годы я думал, что тебя больше нет, что ты мертва, но это была ложь. И потрясение от этой истины не смягчилось со временем, наоборот, оно росло все больше и больше; его сила была подобна удару электрошокером, когда я узнал, что ты инсценировала свою смерть.

Я замираю и опускаю глаза в пол. А потом внезапно начинаю всхлипывать, как ребенок, никак не стесняясь мигающего красного огонька. Я был готов к неожиданностям, но ничто не могло подготовить меня к этому.

Кафе, где мы познакомились, оказывается, все это время было надо мной, на углу Юнион-стрит, и его подземный склад был связан туннелями с другими хранилищами под Маркет-стрит. Так много воспоминаний, целая другая жизнь, прожитая между этими стенами наверху: момент нашей встречи, вечер, когда я влюбился в тебя.

Я не хочу, чтобы ты видела, что я все еще тебя люблю, что я никогда и не переставал тебя любить. Не после твоей лжи.

Я слышу твое дыхание в динамике, тот самый звук, который я слышал в нашей постели все эти ночи, все эти годы, когда мы лежали рядом.

– Кейси? Ты должен отпустить их. Пожалуйста. Если не ради меня, то ради Хоуп. Это неправильно. Ты должен это понимать. Их смерть ничего тебе не вернет. Лишь заведет тебя дальше.

Я смотрю в камеру и представляю твои наполненные слезами голубые глаза, желая, чтобы и ты увидела мои. Я искренне верю в то, что собираюсь сейчас сказать тебе. В то, что я должен сделать.

– Как ты могла так поступить, Бет? Как ты могла заставить меня поверить, что ты умерла? Разве не было достаточно жестоко, что я потерял своего ребенка? Что ты отняла ее у меня и после смерти? Ты заставила меня поверить, что сожалеешь об этом решении так, что покончила с собой из чувства вины за то, что сделала с ней. А потом я вижу по камерам, как ты свободно разгуливаешь по городу. Ты забрала у меня все. У меня больше ничего не осталось, теперь у меня нечего отнимать.

– Это неправда. Мы можем все исправить. Еще есть время.

Я слышу надлом в твоем голосе и даже сейчас готов простить тебе все, что угодно. Даже теперь, когда я знаю, что эмоции, которые я слышу в твоих словах, предназначены для кого-то другого. Не для меня.

И все же я хочу, чтобы эта ложь длилась как можно дольше.

– Это все, что ты можешь мне сказать? Я видел тебя, Бет. Видел так много раз, но это всегда оказывалась не ты. Но в тот день, в тот самый день, ты была настоящей. Правда ведь, Робби? На том экране передо мной.

– Да, – только и произносит он.

Теперь Робби знает, что ты никогда не была настоящим призраком. Когда-то я считал тебя мертвой, тенью моего прошлого, которая будет вечно преследовать меня, но теперь все изменилось.

Теперь он знает, кто мой настоящий призрак. Та, о существовании которой он и не подозревал. Моя дочь. Моя Хоуп.

Хоуп, которая каким-то образом все еще продолжает существовать в телах других людей. Внутри тех, кто не заслуживает ее. Ее никто не заслуживает, потому что никто не может позаботиться о ней так, как это бы сделал я.

– Ты отняла ее у меня.

У тебя перехватывает дыхание.

– Она уже покинула нас, Кейси. Я просто хотела, чтобы она продолжила жить. И я бы знала, что где-то там, в мире, она все еще помогает жить другим.

Я упрямо мотаю головой:

– Нет, ты позволила им разрезать ее на части, как какой-то кусок мяса. Как животное. На запасные детали.

– Кейси, все было совсем не так. Каждый заслуживает второго шанса. Люди, находящиеся в этом подвале, заслуживают второго шанса.

Я смеюсь, и звук этого смеха громко и резко отражается от каменных стен.

– Значит, ты решила, что тоже заслуживаешь его? Шанса жить свободной от меня? Неужели жизнь со мной действительно была так плоха? Неужели я так плох?

Твой голос становится очень тихим.

– А почему ты не пришел за мной? Когда ты увидел меня в тот день на экране? Когда узнал, что я все еще жива?

– Почему? Потому что я хотел узнать, что произошло потом. С Хоуп. Я хотел прийти к тебе со всей этой информацией, со всем этим, – я оглядываю хранилище вокруг себя, – чтобы показать тебе, что ты натворила. Показать, что решение, которое ты приняла в отношении нашей дочери, было неправильным. Совсем неправильным. А потом я забрал бы у тебя все, что осталось. Все. Потому что именно так ты поступила со мной.

Между нами повисает тишина.

Я не отрываясь смотрю в камеру.

– Ты думаешь, что достойна шанса так же, как и они? Шанса, который уже был им предоставлен? Измены, пьянство… А ее сердце… – Я не могу заставить себя произнести это вслух.

Твой голос дрожит.

– Они все еще люди, Кейси. Такие же, как и все. Так же способные совершать ошибки, о которых будут потом сожалеть, так же подверженные порокам, как и любой другой человек. И я знаю, что ты тоже совершал ошибки. Мы оба совершали ужасные ошибки.

Смех, от которого я не могу удержаться, выходит жестоким.

– То есть ты сожалеешь о том, что сделала с нашей дочерью? Что сделала со мной?

В динамике раздается потрескивание, и твой голос становится глуше, когда ты снова заговариваешь.

– Я сожалею каждый божий день.

Я качаю головой:

– Это не ответ на мой вопрос. Как ты могла заставлять меня думать все эти годы, что ты мертва?

Ты всхлипываешь, не торопясь ответить, и молчание затягивается; я сомневаюсь, скажешь ли ты вообще что-нибудь еще, а потом ты наконец делаешь это:

– Я была в ужасе, Кейси. Долгое время. Я и до сих пор испытываю его. Я живу с этим страхом каждый день. Страхом увидеть тебя. Что ты узнаешь, что я жива. Что ты найдешь меня. Что ты можешь сделать мне. И что я снова все потеряю. – Теперь ты плачешь навзрыд. – Но даже в самых страшных своих опасениях я не могла представить себе такого. Ты только что сказал, что действительно собирался прийти за мной. Так что, получается, я была права, что боялась тебя. Ты нездоров, Кейси. Но в этом нет твоей вины. Ты заболел уже очень давно. Задолго до нашей встречи.

Я плачу вместе с тобой, слизывая слезы, стекающие по моему лицу, и чувствую, что тону в них.

– Как ты их отыскал, Кейси? Как это вообще было возможно?

Полагаю, что теперь мне нечего скрывать.

– Через службу поддержки семей доноров. Ты, наверное, даже и не вспомнишь это. Им передали данные Хоуп, наши данные. Я имею в виду, потом. С нами связались только один раз до того, как ты… – Я пытаюсь и не могу заставить себя сказать это вслух. – Через две недели после того, как они получили информацию, они прислали нам золотую булавку в форме сердца и сертификат с благодарностью за пожертвование.

– Я помню их.

– А через месяц пришло письмо о вкладе Хоуп. Общая информация, никаких подробностей. Год спустя пришла уже юбилейная открытка, как будто я должен был каким-то образом отпраздновать то, что произошло. То, чему поспособствовала ты.

– Кейси…

– Не надо. Ты спросила, вот я и рассказываю. – Я сжимаю пальцы, заставляя себя продолжать. – Тем не менее я нашел в этом утешение. Даже несмотря на то, что это были лишь телефонные звонки или электронные письма, мне казалось, что я каким-то образом наблюдаю за жизнью Хоуп. Однако мне всегда было интересно… И я…

– Что ты сделал?

– Я сказал, что хочу написать получателям. Всем. Я и вправду сделал это, но то, что я хотел сказать, то, что мне нужно было сказать… В общем, команда прочитала мои письма и удалила всю информацию, по которой меня можно было как-либо идентифицировать. Они сказали мне, что адресаты будут проинформированы о том, что я им написал, и мои письма будут пересланы, чтобы они смогли прочитать их, если захотят. Но никто из них так и не попытался связаться со мной в ответ. – Я отгоняю от себя мысли о словах Билла. – Между нами не завязалось никакой переписки, и я не мог узнать, кто они.

– Так как же тогда?

– На несколько лет я оставил эту мысль. Но потом я увидел тебя. Через камеру видеонаблюдения. И больше игнорировать это я уже не мог. Я поехал на юг, в службу поддержки. Сказал, что хочу поблагодарить сотрудницу их офиса, которая поддерживала со мной связь. Лично.

– И она встретилась с тобой?

– Да. Но я уже знал про нее все. Некоторое время, прежде чем прийти в офис, я наблюдал за ней. Ее сын был тяжело болен, и мальчику требовалась помощь куда быстрее, чем Национальная служба здравоохранения могла ее оказать. Когда я предложил ей денег на то, чтобы помощь стала частной, столько, сколько ей понадобится, и даже больше – даже с учетом того, что она потеряет работу, если это когда-нибудь всплывет, – что ж, в глобальном масштабе это выглядело не такой большой ценой.

– Она дала тебе имена получателей.

– Всех до единого. Их было несложно найти онлайн: в новостных статьях, на «Фейсбуке», да где угодно; все, что требовалось, – это имена. Когда я узнал, что все они в Абердине – один родился здесь, а остальные трое переехали сюда позже, и все по уважительным причинам, – мне показалось это шансом один на миллион. Один на миллион – и это был именно тот знак, который мне и требовался. Подтверждение того, что то, что я собирался сделать, должно было быть сделано.

– Боже, Кейси. А она знает?

– Кто? Женщина из соцслужбы? Думаю, будет справедливо заметить, что она должна была понять, что мне эта информация нужна была не просто так, но зачем именно, я, конечно, не сказал. Если она читает или смотрит новости, если она вообще помнит эти имена – а я думаю, эти имена и то, что она сделала, не дадут ей спать по ночам, – то скоро она точно все узнает.

Ты долго молчишь.

– Я ходила к твоему отцу.

Я резко вскидываю голову. Это еще одна вещь, которой я никак не мог ожидать.

– В тюрьму. После всего, что произошло, после того, как мы больше не были вместе, мне нужно было узнать, была ли я права насчет тебя. Знала ли я тебя вообще когда-нибудь.

Я качаю головой, не желая ничего о нем слышать. Не желая слышать, что он говорил. Для меня мой отец умер в тот же день, что и моя мать. И тут я понимаю, что даже он знал, что ты жива. Более того, он решил защитить тебя. Он не попытался связаться со мной, не попытался сказать мне правду.

– Он любил тебя так же сильно, как любила Хоуп. А она правда тебя любила, Кейси. Так сильно любила. Она видела в тебе только хорошее, здорового тебя.

Ты глотаешь слезы, с трудом переводя дыхание, пока говоришь. Так же, как говорил и мой отец в тот день в мясной лавке. Не желая верить, что внутри я отнюдь не хороший. Даже после того, в каком виде он меня обнаружил. В каком виде он обнаружил мою мать. Он все еще верил в меня, настолько сильно, что был готов взять вину на себя. Дать мне второй шанс на жизнь.

И я воспользовался этим шансом. Ухватился за него изо всех сил. Ради тебя. Тебя и Хоуп.

Но я не смог оставаться хорошим – ни с тобой, ни даже с Хоуп.

Я не смог позаботиться о вас. Точно так же, как и когда Хоуп дала шанс на жизнь другим, а они все равно подвели ее. Мой отец знал, что я потерпел неудачу. Он сам потерпел ее. Ведь ты захотела освободиться от меня.

– Кейси, пожалуйста, просто скажи нам, где ключи.

Ты умоляешь меня. Даруешь мне возможность исполнить твое желание, снова сделать тебя счастливой. И я почти поверил в эту чушь, если бы не знал все.

Но я знаю.

Я тру веревку на запястьях об острый выступ, невзирая на боль, – так быстро и так сильно, как только могу.

Я знаю, что если я позволю этому случиться, то ты будешь счастлива не со мной. И я даже знаю, кто будет счастлив вместо меня. Кто был этим счастливчиком до сих пор.

Вот почему я должен закончить свое дело. Вот почему я должен сыграть свою роль.