За некоторое время до…

Так мы и назвали нашу дочь – Хоуп, надежда.

Потому что именно это чувство и переполняло меня, когда она ворвалась в мой мир.

Надежда.

Надежда на то, что я смогу стать нормальным, что я буду счастлив. Надежда, что теперь ты будешь мне доверять и будешь моей на всю жизнь; что наша дочь навсегда свяжет нас воедино.

Чего я не ожидал, так это любви. Чистой. Неистовой. Одержимой.

Я и не думал, что смогу полюбить кого-то так же сильно, как я люблю тебя, но я любил нашего ребенка с такой страстью, какой никогда прежде не испытывал.

Да, ты была моей, и Хоуп была продолжением всего, чем являлась ты, но она была моей по-настоящему. Моя плоть и кровь. Она была создана мной. Сила моих чувств к ней, желание дать ей все, чего я сам был лишен в жизни, – были просто ошеломляющими.

Тебя, я знаю, тоже потрясло ее появление. Настолько, что тебе было трудно установить с ней связь. Это была еще одна вещь, которой я никак не ожидал. Послеродовая депрессия, которая жестоко отразилась на тебе, но я все время был рядом, чтобы заключить вас обеих в объятия – крепко обнять и укачивать. Ничто не могло разбить нашу семью.

Я стал добытчиком, защитником, воспитателем и кормильцем. Я охранял твой сон. Давал тебе время исцелиться.

Моими любимыми моментами за день стали качание на стуле в нашей гостиной, когда я держал Хоуп на руках. Я наблюдал, как ночь превращается в день на обоях цвета магнолии, а потом снова сменяется ночью. Наблюдал, как мой ребенок ест из бутылочки, растет, развивается, становится самостоятельной личностью. Эти большие голубые глаза смотрели в мои так, словно я был для нее целым миром.

И тогда я снова и снова шептал:

– Ты моя, а я твой.

Все в этом мире было прекрасно, идеально в той комнате, в нашей собственной маленькой вселенной. Но ничто не бывает совершенным навсегда. Если кто и должен был это знать, так это я. До появления Хоуп мы с тобой никогда не ссорились. После мы, казалось, только и делали, что препирались.

Я боялся, что ты еще не совсем оправилась от того дня, когда узнала правду о моем прошлом. Возможно, ты сказала мне то, что, по твоему мнению, я хотел услышать – из-за нашего ребенка. Потому что ты не видела другого выхода, тебе больше некуда было идти. Не к кому. Но я был слишком напуган, чтобы спросить, и слишком боялся услышать твой ответ.

Я сказал себе, что причина была только в твоей послеродовой депрессии. Ведь ты была сама не своя. Я пытался понять тебя, но мое сочувствие лишь злило тебя еще больше. Ты обвиняла меня в том, что ты не смогла сблизиться с нашей дочерью; что я не даю тебе быть матерью. В том, что я зациклен на нашем ребенке в ущерб нашим отношениям.

Это выводило меня из себя. Я читал о подобных случаях ревности, но в книгах ее испытывал всегда отец, а не мать. Но я скрывал эту ярость. Ты любила меня так сильно, что хотела, чтобы я принадлежал только тебе. И это я как раз таки мог понять. Это было все, чего я когда-либо хотел от тебя. До тех пор, пока не появилась Хоуп.

Я верил, что все будет хорошо. Ты была заботливой натурой, медсестрой. И ты обязательно должна была научиться любить нашего ребенка. У тебя, как и у меня, было достаточно любви для нас обоих. Эта туча отчаяния непременно должна была рассеяться. И мы снова будем счастливы.

Но проходили дни, недели, потом месяцы. В конце концов ты вернулась на работу. Наличие денег позволяло нам роскошь оставаться дома, но ты сказала, что тебе нужно вспомнить, кто ты. И я поддержал тебя, став отцом-домохозяином на полную ставку. Современный мужчина. Отец своего времени.

Так прошел год, затем еще один. Ты училась любить нас обоих. Все снова стало нормальным. Это была какая-то новая норма, но все же.

Мы были семьей. Родителями почти трехлетнего ребенка. Мы даже завели собаку – щенка, Бруно. А я был тем самым счастливчиком.

Хоуп продолжала расти, но мы с ней никогда не теряли той особой связи, что была между нами; не забывали слов, которые я шептал ей в кресле-качалке.

Со временем она изменилась, обрела голос, захихикала и стала обвивать своими пухлыми ручками меня за шею, прижимаясь своим крошечным носиком к моему.

– Ты весь мой, папочка.

И я смеялся, целуя ее в ответ.

– Я весь твой, детка, а ты моя.

Казалось, что мы никогда не перестанем принадлежать друг другу.

По крайней мере, я так думал.