Льюис Тейлор – вот кем бы я мог стать, будь я человеком помягче.

Как я выяснил, его детство, подобно моему, и детством-то считаться не может. Оно было омрачено невзгодами и болью, и это глубоко повлияло на то, каким он стал, еще задолго до того, как у него появилась первая щетина над верхней губой. За много лет до того, как он избрал тот путь, который избрал, и предпринял те катастрофические шаги, которые предпринял.

За те часы и дни, что я наблюдал за ним, я видел, как он вел себя на глазах у других. Шагал по улицам с напускной развязностью и притворным высокомерием, отчаянно желая быть замеченным, в то время как на самом деле ему должно было хотеться спрятаться – от того, что происходило с ним прежде. Но вместо этого он стремился, всегда стремился к тому, чтобы перекроить себя заново, переписать свое будущее. В надежде, что когда-нибудь он кому-нибудь понадобится.

Но никто в его сторону и не смотрит, разве что с гневом или с насмешкой. И Льюис Тейлор понятия не имеет, что это никогда не изменится.

Уж я-то знаю не понаслышке. Не только потому, что наблюдал за ним, но и потому, что шел по его стопам, таскаясь по тем же самым улицам много лет назад, прячась в тени и пытаясь скрыться от мира, который заклеймил меня прозвищем Сын Мясника, но все же отчаянно желая, чтобы кто-нибудь увидел меня, настоящего. Я пытался жить, а не просто существовать день за днем, но боялся действительно жить, боялся, что кто-то внезапно может узнать меня. Боялся, что все эти слухи и теории заговоров возобновятся; желание и страх быть замеченным грозили поглотить меня с головой.

Так в чем разница между Льюисом и мной? Почему я выплыл, а он все еще тонет? Я смог измениться и стал наблюдать. На переправе между детством и взрослой жизнью я перемахнул через пропасть. Достиг другой стороны, стал другим человеком, а прежний я остался стоять там, глядя новому мне вслед.

Только тогда я смог увидеть то, что действительно отличает людей друг от друга. И я стал исследовать разницу между теми, кто сливается с серой массой, становясь невидимкой для окружающих, и теми, кто разбрызгивает краски на все, чего касается, требуя, чтобы их заметили.

Для того чтобы я смог оставить позади серость Уэсли Харриса и полноценно стать чистым холстом по имени Кейси Картер с палитрой наготове, мне нужно было научиться видеть все это – до того, как я нанесу первый мазок кистью. И я проводил бесконечные часы, внимательно наблюдая за тем, как люди взаимодействуют и проживают свои жизни. Слушал одну радиопередачу за другой, смотрел на все, что отображалось на моем мониторе.

Я был художником в поисках своей музы, изучающим малейшие нюансы мимики и языка тела, интонации и колебания голоса – мелочи, доступные каждому и позволяющие разглядеть то, что отделяет обыденное от волшебства, странное от общепринятого.

И о, как же мне хотелось вырваться из тела, в котором я находился, освободить того человека, что был заперт внутри. Я делал все, что мог, чтобы научиться этому, подражая другим и неустанно оттачивая свои актерские навыки, готовясь к исполнению спектакля своей жизни. Чтобы иметь возможность двигаться дальше и прожить любую жизнь, какую захочу.

Этого Льюис Тейлор никогда не сможет. Его неспособность видеть очевидна для меня так, как он даже сам не осознает свою слепоту. Он выдает ее неуверенным движением глаз, нервным подергиванием плеча, потиранием указательного пальца о большой. Он буквально излучает серость и ведет себя как человек, который чешется, чтобы соскоблить кожу, в которой ему неуютно. Страх, вина – оба эти чувства заставляют его скрести все дальше. Они мешают ему двигаться вперед, освободиться от того, что сделали с ним и что он сам делал с другими.

От того, что он сделал с тобой.

Я узнаю этот зуд. Он не давал мне покоя долгие дни и ночи после происшествия с мамой и папой, все те годы, пока я жил в детском доме. Я смог избавиться от этой чесотки, только когда наконец решил стереть Уэсли Харриса; когда я изменил курс своего будущего и решил вместо этого нарисовать Кейси Картера.

Еще одно достижение, которое Льюис Тейлор никогда не сможет совершить из-за сделанного им выбора.

Пока он шел своей дорогой, я выбрал тебя, Бет. Ты и наша жизнь были всем, что мне было нужно. Даже сейчас я бы выбрал тебя снова. Выбрал тысячу раз.

Я наблюдаю, как Льюис и его мать приходят и уходят из их квартиры на верхнем этаже многоквартирного дома. Я слежу за ними, изучаю их распорядок дня – точнее, то немногое, что можно назвать распорядком.

Он ничем не занимается, когда выбирается из дома. Едва живет. Серость, серость, серость.

А она выходит только для того, чтобы проверить еженедельные изменения ассортимента средней ценовой категории в супермаркете «Лидл». Ох уж эта ее навязчивая охота за скидками на вещи, которые она никогда не будет использовать. Приглашения присоединиться Льюису никогда не поступало, или, во всяком случае, он никогда его не принимал, поэтому, когда она уходит, он всегда остается гнить в своей яме.

Но это ненадолго.

Я заставлю его встать с постели. Вернее, выпрыгнуть из нее.

И тогда Льюис Тейлор наконец-то почувствует, что его заметили, даже поняли. Я дам ему повод поверить, что он может перестать покрываться мурашками при мысли о самом себе. При любой мысли.

И я залью его мир таким количеством красок, что он будет молить, чтобы все обратно стало серым.