Когда пространство вокруг Джен, огороженное каменными стенами, погрузилось в темноту, она обеими руками вцепилась в края своего неустойчивого стула и закрыла глаза, хотя и так ничего не могла видеть. Она приготовилась к тому, что вот-вот должно было произойти. Ждала одному богу известно что.

Ее сердце подпрыгнуло при звуке металла, скрежещущего по камню. Дверь медленно открылась, и в комнату проник порыв холодного воздуха. И он.

Джен заставила себя открыть глаза и повернула голову направо, к двери. Ее сразу же ослепил яркий белый свет от фонарика. Дежавю. Ничего не увидев за этим светом, даже силуэта, она снова так же быстро и крепко зажмурила глаза. Под ее веками остался ярко-белый отпечаток слепящего пятна.

Его шагов не было слышно, и в голове Джен мелькнул вопрос: зайдет ли он вообще в их камеру? Ее нога дернулась, рискуя вырваться из-под контроля, побуждая совершить запретное движение. Броситься к двери. Вступить с ним в схватку, пока не стало слишком поздно.

Но Джен аккуратно опустила стопу на пол. Она гадала, не предпримет ли Льюис каких-либо действий. Или же все его вопли и угрозы были не более чем бравадой?

Она вздрогнула, когда что-то с грохотом упало на пол.

Неужели все-таки Льюис? Может, он подкрался к их похитителю в темноте, застав его врасплох?

Она осмелилась снова открыть глаза, услышав рядом с собой дыхание Билла – такое же прерывистое, как и ее собственное.

Ответом на ее вопрос стало то, что за грохотом не последовало никаких звуков – ничего, кроме хлопка закрывшейся двери, за несколько мгновений до того, как снова стало светло. Прищурившись против света, она посмотрела на дверь. Увидела поднос на полу. На нем три бумажных стаканчика. Рядом с ними три круассана.

«Как заботливо с его стороны», – подумала она.

Джен взглянула на Билла и Льюиса. Ни один из них не сдвинулся с места. Возможно, они тоже испугались что-то предпринимать, не имея понятия, смогут ли добраться до открытой двери в этой темноте. Или есть ли у их похитителя оружие.

Никто не мог знать, что скрывается за этой дверью, даже если бы им и удалось добраться до нее. Каковы были бы последствия, если бы они попытались это выяснить? Этот страх, урчание в их желудках, а также растущее осознание того, что они могут провести здесь еще какое-то время, еще больше усилили их потребность в воде и пище.

Но сам факт, что их кормили и поили, вселял в Джен слабую надежду, почти утешение: стал бы он их кормить, если бы вообще не собирался отпускать? Наверное, поэтому она и послушалась его, оставшись на месте. Она все еще верила, что ответы, которые он искал, могут помочь им обрести свободу. И что любое действие, кроме предоставления этих ответов, любое решение, сопряженное с риском, лишит их этой возможности. Поэтому все трое решили делать так, как им было сказано. Дать ему то, чего он хотел.

Пока что.

Льюис первым бросился к подносу, схватил один из круассанов и, вгрызаясь в него зубами, пробурчал что-то насчет его черствости. Затем он поднял один из бумажных стаканчиков и залпом выпил воду из него. Он не стал утруждать себя тем, чтобы принести поднос к Джен и Биллу.

Каждый был сам за себя.

Тогда Джен поднялась, приблизилась к двери и принесла еду к стульям сама. Предложила Биллу взять угощение первым. А Льюис тем временем уже облизывал пальцы; его круассан исчез без следа.

Но Джен не стала торопиться, она наслаждалась каждым кусочком. Билл рядом с ней делал то же самое, и Льюису не оставалось ничего, кроме как смотреть на них, точно истекающий слюной попрошайка-пес. Ни ее, ни Билла не волновало, что выпечка была жесткой, как старые ботинки. Вскоре у нее остался только пустой бумажный стаканчик.

Стаканчик, который она терла теперь между ладонями. После еды и воды она почувствовала себя чуть более человеком, чем прежде. Жаль, что это не помогло ей почувствовать себя немного более готовой рассказать свою историю. Но ничто не помогло бы. Джен вздохнула.

– Я тоже не из Абердина. Как вы, наверное, уже догадались, моя родина – Эдинбург. Мы с моим мужем Томом переехали сюда четыре года назад. С нашей дочерью Дейзи. Ей шесть. И у нее сейчас был бы одиннадцатилетний брат, Райли.

Джен ненавидела дрожь в своем голосе; она никогда не могла сдержать эмоций, когда говорила о нем, и поэтому избегала таких разговоров.

– Мы потеряли его из-за синдрома внезапной детской смерти. Но после того, как мы его потеряли… До медицинского расследования, до всех заключений, было время, когда я винила себя. И я винила себя и после. – Она тяжело сглотнула. – Все еще виню.

Билл подался к ней:

– Не хочу перебивать тебя, но мне очень жаль, что так вышло. Даже представить не могу, как тяжело, должно быть, потерять ребенка.

Джен промолчала, не решаясь заговорить дальше. Пока она не взглянула на Льюиса. Он смотрел на мигающий красный огонек, широко расставив ноги и прижав к полу грязные босые стопы. Ей захотелось ударить его. Она даже удивилась, насколько сильно, – этот человек был так равнодушен к смерти ее сына.

– Я тебя не утомляю, нет?

Льюис цокнул языком, закатывая глаза к потолку.

Билл перевел взгляд с Джен на Льюиса, и его лицо потемнело.

– Прояви хоть немного уважения. Тебе тоже еще предстоит высказаться.

– Как скажешь, чувак. – Льюис покачал коленом, теперь уже глядя в пол.

Джен нахмурилась:

– Может быть, Льюис, тебе будет интереснее услышать, что я не такая уж благополучная особа, какой ты меня считаешь?

Он поднял взгляд.

Джен улыбнулась ему, однако в ее улыбке не было ни намека на благодушие.

– Запойная алкоголичка, если хочешь знать. Я не пью в барах, которые ты так часто посещаешь; просто я пью в любом другом месте.

В том, как она это произнесла, прозвучал вызов, и Джен вдруг стало все равно, что подумает о ней Льюис, но по какой-то причине шок на лице Билла все же задел ее за живое.

Но, несмотря ни на что, она продолжила:

– Держу пари, никто из вас этого не ожидал. Итак, как ты там сказал, Билл? Какой же женщиной это меня делает?

Лицо Билла смягчилось.

– Это началось после потери вашего сына?

Джен улыбнулась – точнее, скривила губы, выдавая отвращение, которое она испытывала к себе, – и почувствовала кислый привкус во рту.

– В некотором смысле я хотела бы сказать, что так оно и было. Что напиваться меня заставляло горе. Но правда состоит в том, что я начала пить еще задолго до того, как забеременела Райли. Для меня это было нормой. Тогда мы с Томом были тусовщиками, нам было немного за двадцать, и в этом не было ничего необычного.

Нюанс заключался в том, что перед тем, как он заезжал за мной, я втихаря опустошала бутылку вина. Она исчезала в мгновение ока, а я вела себя так, будто выпила всего один-два бокала, пока собиралась. С годами бутылок становилось все больше и больше. Всегда втайне; я никогда не попадалась.

Теперь настало время вздыхать Джен.

– Я прятала бутылки повсюду. Даже умудрялась выкручиваться, когда мы стали жить вместе. Вечером, заваривая чай, мы распивали бутылку красного на двоих. А в промежутках между бокалами с ним я тайком выпивала несколько дополнительных. В те вечера, когда я лыка не вязала, он смеялся и называл меня слабачкой. Думал, это забавно.

Она пожала плечами:

– Это перестало быть смешным, когда я забеременела Райли. Том не хотел, чтобы я пила во время беременности, но я уже не могла остановиться. И только тогда он понял, как много я пила и что, вероятно, я пила все это время. Я собиралась стать матерью; мне нравилась жизнь, растущая внутри меня, но, судя по всему, выпивка мне нравилась больше. А когда появился Райли, все изменилось.

Джен потерла что-то на ладони.

– Меня будто осенило; я поняла, как мне повезло, что он был здоров и что теперь моя реальность – это. Чтобы быть его мамой, я должна была остановиться. Должна была стать лучше – и для Тома тоже.

Джен перестала терзать руки, и ее плечи поникли.

– Том – парамедик, и у него все так хорошо складывалось на работе. Он хотел трудиться в ночную смену, но потом сказал, что не хочет оставлять меня на ночь с малышом одну. Понятно, что он имел в виду на самом деле. Он не верил, что я справлюсь и не сорвусь. Тогда я поклялась измениться. Дала ему слово, что брошу. И какое-то время я действительно держала свое слово.

Джен закрыла глаза, погружаясь в воспоминания.

– Но долго это не продлилось. Прошло совсем немного, прежде чем я снова начала врать. Прятать бутылки. Я говорила себе, что заслуживаю чуть-чуть выпить время от времени. Что это тяжело; что Райли – младенец, который никогда не спит.

Глаза Джен широко распахнулись, а голос стал жестче, когда она продолжила:

– Я должна была стать матерью, достойной его. Счастливой. Заботливой. Не циклясь на том, как я устала. Просто потому, что он у меня был. Но я думала только о своей усталости. О том, что он никогда не спал. Ирония судьбы заключается в том, что в конце концов я пожалела, что он вообще уснул той ночью. Что я не вылила те две бутылки вина в раковину. Может быть, я бы что-нибудь услышала. Или почувствовала. – Джен покачала головой. – Но я их выпила и не услышала ничего. Все, что я знаю, – это то, что, что бы ни случилось в той кроватке, мой малыш заснул и больше уже не проснулся.

Она всхлипнула:

– Но знаете, что хуже? Что было сложнее всего принять? – Она перевела взгляд с Билла на Льюиса. – Не смерть моего сына, нет. А отношение Тома. Мужа, поддерживающего меня, несмотря ни на что, который действительно меня любит. Любит так сильно, что никогда не считал меня виноватой в смерти Райли. И почему? Из-за какой-то жалкой бумажки. Официального заключения. В котором написали, что смерть моего сына произошла не по моей вине. И эта бумажка, такая хлипкая, в то же время оказалась достаточным основанием, чтобы мой муж закрыл глаза на эти бутылки и всю мою проблему в целом.

Джен улыбнулась, но ничего радостного в ее улыбке не было.

– Мы даже снова забеременели. И усвоила ли я свой урок? Нет, не усвоила. Теперь моей отговоркой стало горе. – Ее ладони сжались, но голос смягчился. – До тех пор, пока мое тело не перестало выдерживать. Пока мне не сказали, что если я не брошу пить, то умру. И ребенок тоже умрет. Но у нас обоих все еще был шанс. Если я остановлюсь.

Она пристыженно закрыла глаза.

– Поэтому я перестала пить. Ходила на собрания, на которые мне было велено ходить. Я сделала все, что от меня хотели. Чтобы сохранить Тома. И Дейзи.

После рождения Дейзи мне оказали еще большую помощь. Помощь, которая позволила мне начать все заново. Когда я пришла в себя, мы переехали. Сменили не просто дом, но и город. Том считал, что так будет лучше. Что нам лучше начать все сначала где-нибудь в другом месте. Так что мы приехали в Абердин, и какое-то время все действительно было хорошо. Мы были заняты обустройством нового дома, потом Дейзи пошла в школу, а Том устроился на новую работу. Все стало лучше. Я стала лучше.

Ее глаза медленно открылись.

– Но в конце концов больше нечего было обустраивать, ничего не нужно было организовывать. Рабочий день Тома стал тянуться все дольше, и я… я начала чувствовать себя потерянной. Как будто моего сына больше нет рядом – не только его могилы, но и памяти о нем. Я ощутила себя недостаточно близкой к нему. Будто я забыла его. Подвела его – опять.

И Джен наконец зарыдала; слезы ручьем потекли по ее лицу, беспрепятственно скатываясь на верхнюю часть комбинезона.

– Это все, что я видела. Даже несмотря на то, что прекрасное личико Дейзи было прямо передо мной и нуждалось в любви.

Джен запрокинула голову назад, уставившись на каменный потолок, и вытерла слезы.

– Я боролась с этим. Так долго боролась. Я даже думала, что победила. Но я лишь обманывала себя. Мой алкоголизм возобновился около шести месяцев назад. Поначалу я была осторожна. Выпивала всего по паре стаканчиков тайком, когда Том был на ночной смене. Но теперь? Теперь все вернулось к прежнему состоянию. – Она не отрывала глаз теперь уже от пола. – Вряд ли Том догадывается, ведь я мастерски скрываю свой порок. «Функциональный алкоголик» – так это называется. На самом деле водка имеет слабый, едва уловимый запах. И кроме того, я очень сомневаюсь, что он хоть на мгновение поверит, что я добровольно вернула всех нас в этот ужас. Не после случившегося.

Джен глубоко вздохнула.

– Но я рискую сделать именно это, и мне страшно; я начала бояться задолго до того, как попала сюда, до того, как он пригрозил рассказать всем о моем пьянстве. Я боялась, что Том уйдет от меня, если узнает. Что он заберет Дейзи. Что подумает моя семья. Что скажут другие мамы из школы. Вот почему я сделала так, как он сказал. Но теперь, когда я здесь, я просто в ужасе. В ужасе, что мое исчезновение может все равно разоблачить меня, несмотря ни на что.

Она шумно сглотнула, вытерла рот.

– Но больше всего я боюсь того, что никогда не выберусь отсюда, чтобы все исправить.