Варвару в поселке побаивались и называли за глаза колдуньей и ведьмой. Считалось, что она могла навести порчу на любого человека – очно или по фотографии. Один раз она помогла пастуху Володьке отыскать пропавшую скотину: несчастную корову нашли точно там, где указала Варвара, – на самом краю леса, у оврага, павшую в неравной битве с медведем. А у старухи Ильиничны, обозвавшей Варвару пустоцветом, засохли все яблоневые деревья и тяжело заболел маленький внук.

Ильинична после этого всячески пыталась загладить свою вину. Она носила Варваре крынки домашней сметаны, парное молочко, свежие яйца, да только Варвара не принимала ее подношений и говорила: «Не у меня тебе надо просить прощения, не у меня». Ильинична уходила ни с чем.

Жила Варвара в полном одиночестве – ни мужа, ни детей, ни хозяйства. Избушка ее одиноко стояла у самого леса, ничем не огороженная, причем лес этот Варвара вырастила вокруг домика сама. Деревья обступали избушку вплотную – и ни одному любопытному взору не удавалось заглянуть в маленькие невысокие окна, чтобы узнать, что же там делается.

Самой Варваре было около пятидесяти лет. Угрюмая, немногословная, с проницательным взглядом иссиня-черных глаз, она ни с кем не дружила, не искала ничьего расположения, не рассказывала о себе. Деревенские бабы поговаривали, что летом Варвара собирает в лесу травы, ягоды, какие-то коренья и якобы этим и живет. Другие утверждали, что Варвара берет деньги с тех, кто приезжает к ней излечиться от тяжелого недуга.

С деревенскими бабами Варвара дружбы не заводила, сплетни собирать по чужим лавкам не любила, да и сама незваных гостей не жаловала.

Вся прошлая ее жизнь – до переезда в село – была овеяна множеством легенд и домыслов, покрытых печатью тайны. Никому не раскрывала Варвара своего сердца – ни одной живой душе, даже своему умненькому черному коту с почти человеческим взглядом внимательных зеленых глаз.

А между тем славилась Варвара своим умением заглянуть в душу человека и увидеть все его мотивы – тайные и явные, – и прочитать их, как по открытой книге. Однако умение это, переданное ей много лет назад вместе с навыками целительства, было связано с одним печальным эпизодом в ее молодости. Эпизодом, едва не стоившим ей самой жизни.

Давно это было. Варваре тогда минул семнадцатый год. К черноокой черноволосой красавице с гибким станом сватались многие – поговаривали, глядя на нее: «Добрая будет жинка».

В Варваре – дочери потомственного донского казака Степана Панкратова – энергия жизни бурлила и переливалась через край. Господь наградил девушку не только редкой красотой, но еще и отменным воловьим здоровьем и бесстрашным, как у отца, характером. Лихо управлялась она в одиночку с самыми норовистыми лошадьми, по-мужицки ловко сидела в седле, шутя поднимала тяжелые снопы душистого сена на покосе. Звонкий смех ее и веселые песни не замолкали в доме, наполняя сердца слушавших их хмельной радостью.

Никто не знал точно, когда и почему вдруг здоровье Варвары начало сдавать. Смолкли понемногу песни и смех в доме Степана, не выходила Варвара больше на покос и другие работы. Сходила постепенно с ее лица живая краска, тускнели ясные лучистые глаза – Варвара угасала на глазах. А когда родители Семена – жениха Варвары – сообщили, что решили со свадьбой повременить, вот тогда Марья и схватилась за голову.

– Запрягай коней, Степан, – велела она мужу. – Нечисто тут дело, кто-то нехороший руку к ее судьбе приложил. Что же это такое – не больна девка ничем, а загибается? К Устинье-матушке поедем – авось совет даст какой или лечение.

Идти сама Варвара уже не могла. В повозку ее, маленькую и ссохшуюся, как старушку, вынес и положил отец. С лица Варвары не сходила бледность, губы посинели, а руки были ледяными, несмотря на знойный июль. Марья сидела рядом и безмолвно молилась.

– Вовремя привезли. Еще бы сутки – и случилось бы неминучее, – такими словами встретила их на пороге дома матушка Устинья, едва взглянув на Варвару. – Заносите в дом.

– Что это с ней, матушка, знаешь ли? – перекрестилась Марья. – Уж не из-за Семена ли тоской исходит?

– Порчу навели, – коротко отозвалась старуха, расправляя на Варваре одежды.

Она сняла со стены сухой пучок с травами и приложила его к сердцу Варвары.

– Выйди, Марья, – коротко приказала Устинья, усаживаясь с иконой у изголовья кровати. – Позову, когда все позади будет.

– Матушка, – Варвара впервые за несколько дней заговорила, – это знакомая твоя? Вон, в углу сидит, вся в черном.

– Закрой глаза, милая, не бойся ничего, – ласково ответила Устинья, осеняя крестным знамением каждый из углов по очереди. – Мы зла никому не делали, уходи, откуда пришла.

– Спит она, – предупредила Устинья Марью, с криком ужаса бросившуюся к бледной дочери. – До вечеру спать будет – не буди. Как проснется – дашь ей этот отвар выпить до последней капельки. Оберег я ей поставила крепкий, никто теперь не совладает с ней.

– Кто же это творит дела нехорошие? – спросила Марья тихо. – Кому это невинное дитя помешало?

– А ты к соседям своим приглядись, – посоветовала Устинья. – Мало ли тех, кому красота дочери твоей или ваше богатство поперек горла стоят! Приглядись внимательнее к порогу да двери: нет ли иголок, костей куриных, пучка волос. А как увидишь – руками не трогай. Собери в тряпицу все и закопай в землю.

– А Фекла повадилась к нам ходить! – осенило вдруг Марью. – Соседка наша! Все сидела у нас по весне часами да Варвару все нахваливала – и умница-де, и красавица, и от женихов отбоя нет. А Аннушка ее горемычная никак замуж выйти не может, двадцать восьмой год пошел уж.

– Фекла это или нет – сказать не берусь, – отрезала Устинья. – Да только будь внимательна с теми, кто сегодня в дом к тебе придет. И смотри: ничего никому сегодня из дома не давай, даже соли или краюху хлеба. Запомни же: умолять будут, кричать – а ты стой на своем: «Не дам, и все тут».

В тот же вечер Фекла не замедлила заявиться к Панкратовым со странной просьбой.

– Марьюшка, мне бы хлеба, – попросила она, шаря глазами по комнате и подмечая каждую деталь. – Свой печь только завтра стану, а на утро хлеба-то и нет.

– Не дам, – спокойно ответила Марья, – не ужинали мы еще.

– Да как же это? – поразилась Фекла. – Неужто соседке краюхи хлеба пожалеешь?

– Хлеба добрым соседям не жаль. Только сыновья с поля вернутся – им есть нечего будет. Приходи, Фекла, в другой раз.

– Да как же в другой раз, ежели мне сегодня надо! – закричала Фекла. – Где это видано, где это слыхано, чтобы соседи гостям хлеба жалели? Дай хоть корку вчерашнюю!

– Нету, Фекла, вчерашнее курам скормила!

– Да соли хоть дай щепотку! Не могу я с пустыми руками уйти! – разбушевалась не на шутку Фекла. Выглянувшая из-под полога Варвара ощутила странный гнилостный запах, ползущий по всей горнице черной змеей. Позади Феклы стояла черная непроницаемая тень.

Варвара вскрикнула и потеряла сознание. Очнулась она уже тогда, когда Феклы в горнице не было. Мать в белом платке обходила углы со свечой, шепча про себя слова молитвы.

– Ради Аннушки своей она старалась, – сказала она, заметив, что Варвара проснулась. – Кормила тебя сливами из своего сада и завидовала тебе, красоте твоей. Вот только тем, кто чужое счастье ворует, плохо потом приходится. А ты не тужи, все твое при тебе останется, да еще и приумножится. На-ка, выпей, – и она поднесла к губам дочери приготовленный Устиньей отвар.

Много воды утекло с тех пор. Выданная замуж в соседний хутор Аннушка сгинула бесследно – поговаривали, что муж ее был горяч и скор на расправу. Сама Фекла пропала при странных обстоятельствах, в весеннее половодье.

Варвара так и не сумела вернуться к прежней себе – веселой, беззаботной хохотушке. Произошедшее надломило ее, научило быть осмотрительной и внимательной к окружающим. Матушка Устинья, пока жива была, научила ее многому: разбирать целебные травы, готовить отвары, заговаривать боль.

Побывавшая на границе двух миров Варвара открыла в себе удивительный дар – чувствовать запах души человека. Нередко видела она улыбающихся святош, наполненных самой черной злобой до глубин души своей, и перестала со временем удивляться несоответствию внешнего и внутреннего.

Поселившись в одиночестве на краю лесной опушки, она вела отшельнический образ жизни. Люди считали ее дикой и странной. И не знали того, что больше всего эта странность доставляет страданий ей самой: она видела, сколько времени осталось у человека. Видела – но сказать не могла. Да и вряд ли бы ей поверили.

Впрочем, в самых сложных обстоятельствах всегда отправляли за Варварой. Она приходила раньше кареты «Скорой помощи», подмечая то, что не видел глаз врача. И – лечила, заговаривала, отпаивала настоем трав, не отходя от кровати человека сутками, если это было необходимо.

– А она и правда приворожить может? – спросила Лизка, когда они, поминутно оглядываясь по сторонам, выбрались к речке и пошли вдоль берега, где их скрывали от чужих глаз густые заросли ежевики.

– Конечно может, – уверенно сказала Груша. – Ты, главное, не болтай об этом никому, она этого не любит. Она и забеременеть помогает, если надо. Или наоборот. Травы знает, разговаривает с ними. Да ты не дрейфь, она не страшная, – добавила она, заметив, как бледнеет на глазах Лизка.

Попав из жаркого августовского полудня в прохладные сенцы, Лизка со страхом огляделась. По стенам были развешаны пучки трав и ягод, пахло расплавленным воском, ладаном и лесом. Здесь было прохладно и очень тихо. Со скамейки на вошедших не мигая смотрел черный зеленоглазый кот.

Варвара сидела за столом в горнице. Она подняла на Лизу черные глаза.

– Вижу, зачем явилась, – хрипло сказала она, не обращая никакого внимания на Грушу. – Вот только предупредить хочу, что приворот – это грех большой. Не страшно Его разгневать?

– Нет, – храбро ответила Лизка. – Счастливой быть хочу. Хочу, чтобы моим был, только моим! Я все принесла, вот фотография и деньги.

– Ну что ж, дело твое, – равнодушно обронила Варвара, придвигая к себе тарелку, наполненную водой. – Клади сюда.

И на стол, весь заставленный горящими свечками, легла фотография Котьки Подгорного, передовика производства, отца троих детей и верного мужа. Та самая фотография, которую Груша сняла со стены Почета на кирпичном заводе.