Анвар подождал, пока дверь за Алией захлопнется. Осторожно, будто бабочка крылом, коснулся ладонью своей щеки – того самого места, куда она прижалась своим лицом. И сидел так в конторе до самых сумерек.

Когда смолкли на улице песни ребят и веселый смех, а в окна конторы заглянула густая синь надвигающейся летней ночи, председатель накинул на плечи пиджак и вышел на воздух.

Он прошел по центральной улице, с удовольствием чувствуя, как на смену дневному зною приходит мятная вечерняя прохлада. В домах зажигали свет, и на улицу падали длинные желтые тени. День был тяжелым. Ни о чем не думая, он просто шел, глядя перед собой. Ноги сами вынесли его к дому Алии.

В избе гремели посудой, были слышны смех и женские задорные голоса. С запозданием вспомнил Анвар, что Эндже с детьми тоже живут пока здесь. Желание войти и увидеть ее было таким острым, что он уже взялся за железную круглую ручку на воротах.

За забором завозилась и глухо заворчала собака. Ворота были крепко заперты на ночь.

– Дур-рак! – шепотом обругал он себя зачем-то. Сникнув плечами, повернул к реке, откуда тянуло влажной свежестью и запахом воды.

В темноте воды реки казались совсем черными. За рекой тут и там вспыхивали костерки – сизый дымок от них поднимался столбом к небу. Это сенокосцы ночевали в поле, чтобы с утра, по прохладе, начать косить траву.

«Коси, коса, пока роса», – вспомнилось ему. Журчание воды успокаивало и навевало воспоминания, которые уносили его в далекое прошлое. Река времени текла, не сбавляя своего шага.

Он с опаской заглянул в черную гладь воды, словно надеясь кого-то увидеть там. Силуэт, отразившийся в реке, был громоздким – будто рядом с ним сидел еще кто-то. Он отшатнулся и огляделся по сторонам, вглядываясь в темноту.

– Сания? – неуверенно позвал он. Холодная темнота окутывала его со всех сторон. И молчала.

Давно это было. Вот такой же душный летний вечер стоял тогда. И было Анвару Нуриевичу тогда столько, сколько сейчас молодому инженеру их колхоза, – двадцать пять лет.

Санию Анвар знал с самого детства. Их дома стояли друг напротив друга, и дети часто играли вместе. Совсем другими глазами он посмотрел на нее лишь тогда, когда она, отучившись в городе, приехала в родную деревню работать.

Их трудно было увидеть теперь порознь. В сельской библиотеке ли, в клубе ли на танцах, на покосе ли или прополке свеклы – всюду, где могли, они были вместе. Строгие родители Сании с неодобрением смотрели на общение дочери с молодыми людьми, поэтому чаще всего им приходилось скрываться и видеться тайком. Анвар знал – вот та единственная, кто станет его женой.

Свадьбу собирались делать осенью, в конце сентября… Но одним августовским утром Анвар проснулся от женских криков, доносящихся из кухни.

– Сария, не кричи, объясни толком, что случилось! – услышал он испуганный голос матери. И с изумлением понял, что кричит на кухне сейчас мать его возлюбленной.

– Как же, объясню сейчас! Конечно объясню! – кричала, распаляясь все больше, женщина. – Где твой щенок? Дай пройти! Нечего тут закрываться! Зови своего сына сюда! Я его заставлю носом землю рыть – за то что дочь мою унизил и в грязь нашу семью втоптал! О, позор какой, позор!

– Да что случилось?! – взвыла мать. – Перестань кликушничать! Говори, что мой сын натворил? На-ка вот, выпей воды.

Затем послышался звук придвигаемого стула и тяжелые рыдания Сарии. Замерев от ужаса за печкой, объединяющей кухню и маленькую горницу, он ждал ответа.

– Вчера баню топили, – убитым голосом начала Сария. – Ну, сначала мы со стариком, потом дети. Сания самой последней пошла. Она всегда последней ходит – потом стирает долго. Вот я и пошла ей сказать, чтобы полотенца для стирки отнести… – И старуха снова принялась рыдать, повторяя про себя «Ой, позор какой!».

– И что же? – поторопила ее мать Анвара.

– Захожу в баню, смотрю, – Сария тяжело всхлипнула, – а у нее пузо до носа уж доросло! Я так и села! Батюшки мои, думаю, как же это я не заметила?! Спрашиваю – кто? Ну а она сразу говорит: он жениться обещал! Ну так вот! Пусть сегодня же сынок твой сватов ведет! Надобно теперь грех этот прикрыть!

– Анвар! – выкрикнула мать, но он уже и сам, полный решимости, вышел из горницы и встал прямо перед Сарией, глядя ей в глаза.

– Я не знал этого, клянусь вам. Мы собирались пожениться и хотели скоро сообщить, – начал он, но старуха вскочила, вцепилась ему в волосы и потащила за собой из дома. Мать, беспомощно вскидывая руки, бежала рядом:

– Ну зачем же так, Сария? Не надо детей позорить! Мы ведь не отказываемся! Анвар, скажи! Сегодня же отправим сватов, свадьбу сыграем! Да мы только рады будем, давно мечтали о том, что наши семьи когда-нибудь породнятся! Да отпусти же ты!

То ли хватка старухи была железной, то ли Анвар не особенно сопротивлялся, но старуха привела его в дом и втолкнула в комнату на пол. В углу он, оглядевшись, заметил Санию. Она сидела словно тень, опустив голову и не откликнулась, когда он позвал ее.

– Сания, почему ты молчишь, Сания? Скажи мне что-нибудь! Что с тобой, милая моя? Что… что они с тобой сделали?! Вы что с ней сделали?!

Взгляд Сании был пугающе пустым и безучастным. Он тряс ее за плечи, говорил ласковые слова, умолял ответить, плакал и смеялся – она все молчала.

Лишь спустя годы от сестры Сании он узнал, что в ту ночь разгневанный отец сурово наказал дочь, заставив ее до утра молиться и просить прощения за свой грех. С криком «Опозорила меня на всю деревню, как жить мне теперь?» он оттаскал ее за косы, а когда рассвело, сказал: «Иди к тому, от кого нагуляла». Она кинулась ему в ноги – он оттолкнул ее, как собаку, и вышел.

Счастливая и веселая церемония прихода сватов обернулась в доме Мирасовых трагедией и больше походила на похороны. Невеста за все время не вымолвила ни слова и даже ни разу не улыбнулась. Лишь один раз подняла она на Анвара взгляд – полный упрека, как ему показалось, и снова опустила его. Подавленный и ощущавший свою вину, Анвар сидел и слушал разговоры отцов двух семейств. Было много напряжения, недовольств и обвинений в неблагодарности, но сам он был готов вынести все, лишь бы…

В назначенный для свадьбы день, когда столы уже ломились от угощений, а на кухне варился наваристый бульон из разных сортов мяса и пекся сладкий пирог с изюмом и рисом, грянул гром. Невесты не оказалось в комнате. Впрочем, в доме и во дворе ее тоже не было.

Искали Санию три дня и три ночи. Анвар за это время поседел от горя и был готов на все, лишь бы она нашлась живой и здоровой. Но чуда не случилось.

Ее нашли на четвертые сутки. В белом свадебном платье, обтянувшем живот, и в белом же платке. Черты ее прекрасного лица почти не изменились, лишь на лице поселилась навсегда эта ее милая, немного виноватая улыбка.

Такой он ее и запомнил на всю жизнь. И находил знакомые черты в чертах старшей сестры – старой некрасивой Танзили, на которой женился, ощущая перед семейством Мирасовых свою тяжкую вину. Но этот брак никому не смог принести счастья.

– Старик виноват – это из-за него она в реку кинулась, – говорили в деревне. Но такие разговоры не могли, конечно, вернуть Санию.

– Сания! – снова сказал он шепотом, ощущая прикосновение на своей щеке. В порыве ветра четко услышал он нежный девичий смех. Он положил ладонь на траву рядом с собой – трава была теплой, словно там кто-то сидел.

«Дур-рак», – обругал он себя в очередной раз. Тяжело поднявшись, он пошел в сторону дома. Танзиля, наверное, волнуется…