Деревня Пономаревка Бирского тракта раскинулась вдоль реки Белой – тихой и полноводной реки, спокойно катившей свои воды к Каме. Вода у крутого берега излучины стояла глубокая, в три человеческих роста. Коварное и гибельное место это в народе не зря называли Черным Яром: река здесь становилась опасной и легкомыслия не прощала никому – особенно детям.

Сюда-то и приходила ежедневно Лизавета. Накатанная трактором проселочная дорога открывалась ее взору вся. От последнего домика в селе до спящих под снежным одеялом полей убегала дорога в сторону леса и терялась там между елями и березами.

Не все были рады появлению Лизаветы в родной Пономаревке. Катерина Ивановна огорчилась до глубины души, узнав, что Лиза разошлась с мужем, и даже разругалась в пух и прах с Никитичной, бабушкой Георгия.

– Внук твой малахольный взбаламутил девку мою, взманил городской жизнью, а потом – «Извините, мол, не ко двору пришлась», – наскакивала она петухом на Никитичну. – Да знала бы я, кто он таков, я бы свою Лизавету разве ему доверила? Дети у меня лишние ли че ли, чтобы ими разбрасываться?!

– Я их городских порядков не знаю, да и не докладывал мне Георгий ничего, – сухо отвечала Никитична, закрывая ворота перед лицом соседки. – Ступай, Катерина, со своей дочкой разбирайся – она у тебя знатно воду мутить умеет, уж тебе ли не знать?

Не рада была появлению Лизаветы и Клава. Не могла забыть она старой обиды своей сопернице. Лизавета прошлась танком по устроенной и налаженной жизни Подгорных, превратив непьющего мужчину в заядлого алкоголика. Котька теперь представлял собой жалкое зрелище. Он тянул из дома добро, купленное и припасенное рачительной Клавой, и обменивал на водку. Завидев его, деревенские жители переходили на другую сторону улицы, не желая иметь ничего общего с грязным, опустившимся человеком, у которого наготове была слезливая история о собственной горькой судьбе.

Клавдя то выгоняла его из дому, то, жалея, подбирала на улице и вела домой. Там она кормила его с ложечки сытным обедом, брила, переодевала в чистое и укладывала спать. Всей душой верила Клава – муж изменится, станет прежним. Неистово молилась она перед иконами, а по выходным ходила к Варваре, просила заговорить его «болезнь». Варвара давала ей с собой травяные отвары, после которых Котька делался болезненно безучастным ко всему происходящему, но – чудо! – выпивки тоже в эти дни не искал. Правда, хватало лечебного эффекта настоев ненадолго – примерно дня на три-четыре.

Однажды в один из таких дней, в самом конце зимы, Котька нос к носу столкнулся на улице с Лизаветой. Та, испуганно вскрикнув, прижалась к забору. Котька, презрительно скривив губы, обошел ее стороной и, покачиваясь, поднял кверху указательный палец.

– Видит он там, – сказал он тихо, – все видит. И что ты сотворила со мной – он тебе просто так не простит. Я ему не дам тебя простить. Не будет тебе покоя ни на земле, ни на небе.

– Ступай отсюда, ханурик, – дрожащим голосом заявила Лизавета, нащупывая за спиной железную ручку-скобу. – Я тебе в рот водку не наливала, сам пьешь!

– Вся деревня знает уже, что ты привороты делала, – сплюнул Котька. – Что приехала сюда? Выгнал тебя твой доцентик, раскусил твою змеиную сущность? Не место здесь таким, как ты. Не уедешь отсюда – я твою хибару спалю, поняла? – И он, пошатываясь, побрел прочь, качая на ходу головой.

Угрозу свою он осуществил весной. В тот день, как назло, у Клавы было очень много работы по дому, и спохватилась она не сразу. Но к шести часам вечера все дневные хлопоты были почти закончены. Клава накинула на плечи старенький полушубок, сняла с печи ведро с теплой водицей и отправилась в хлев к Зойке.

Зима, законно вступившая в свои права в середине ноября, уходить из села еще не торопилась. Каждую ночь свистел в трубах вьюжный ветер, с отчаянной злобой заметал избушки до самых окон сугробами. Но Клава, подняв вдруг глаза к пылающему розовым пламенем небу и вдыхая влажный, напитанный дымом горьковатый запах, вдруг четко осознала: наступила весна.

Весна! А она и не заметила ее прихода. Погруженная в домашние заботы и свои невеселые мысли, Клава не замечала ни прилета грачей, ни сменившего направление ветра, ни мягкости и тепла солнечных лучей, щедро льющихся в окна. И сейчас, пораженная величием и торжественной тишиной весеннего неба, застыла вдруг она посреди двора, впитывая в себя запахи и пока еще блеклые, пастельно-нежные краски потухающего дня.

– Устала, моя хорошая? – она погладила сухой ладонью круглый теплый бок стельной коровы. – Устала, поди, от зимы-то длинной? Хочется тебе на солнышке погреться да травушки свежей пожевать? Скоро, милая, скоро совсем. Ты уж только потерпи. На-ка вот, угощение я тебе принесла!

Корова горячим языком слизывала с руки Клавы крупинки соли, понимающе глядела большими грустными глазами, тыкалась бархатистой влажной мордой в лицо. Капельки, стекавшие по лицу хозяйки, тоже были солеными и очень крупными.

Клава еще раз погладила корову и уже собиралась идти в дом, но взгляд ее вдруг упал на соседский участок. Над домом Катерины Ивановны поднимались столбы огня и черного дыма.

– Батюшки мои! – вскричала Клава, опрокидывая ведро. – Пожар! Горим! Горим, люди добрые, помогите! – И Клава, распахнув пошире двери сарая, погнала корову в огород.

Деревянный пол разгорался охотно и весело. Постепенно входя во вкус, он рос и крепчал, с треском бежал по шторам и одеялам, перекинулся на сундук. Лизавета, спавшая в горнице, едва успела выскочить. Вдвоем с Катериной Ивановной они ломали забор, чтобы огонь не перекинулся на сарай и соседский участок Подгорных.

– Это Котька поджег! Он грозился дом поджечь, – закричала Лизавета, едва завидев знакомую спину. – Деньги платить будешь, я на тебя в суд подам!

– Не пойман – не вор, – ответствовал Котька, усмехаясь. – Ты докажи сперва.

Доказательств у Лизаветы не было.