Зандер согласно хмыкает и откидывает голову на стену, его рука снова мерно движется по моему плечу. Интересно, осознает ли он это? Понимает ли он, что мы уже достаточно согрелись и нам больше не нужно делить тепло тел? Я могла бы отодвинуться. Я должна бы отодвинуться.

Но я этого не делаю.

Вместо этого я решаюсь на риск и добавляю, запинаясь:

— Но на самом деле я научилась этому не там. Меня… меня мама научила. Она была медсестрой в реанимации, и так как я выросла в прибрежном городке, она видела столько утопленников, что запрещала мне ходить на пляж с друзьями, пока мы все не научились это делать.

Рука Зандера замирает при упоминании матери. Но затем он снова расслабляется, будто стараясь не спугнуть мою откровенность.

Не в силах сдержаться, я спрашиваю:

— То, что ты сказал раньше… о своих родителях… это правда?

Зандер долго не отвечает. Я уже думаю, что упустила шанс узнать правду, отказавшись слушать его раньше, и сердце сжимается. Но он тянется к своей куртке, которая сохнет у огня, расстегивает карман, что-то достает и снова прислоняется к стене.

Я узнаю эту вещь: это та самая фотография, которую я видела в прессе. Зандер на рыбалке с мужчиной и женщиной. Я всегда думала, что это его родственники, но не родители, ведь на премьерах его сопровождали совсем другие люди. Но теперь, зная его историю…

— Это твои родные родители? — тихо спрашиваю я, касаясь снимка. Он заламинирован, но по краям видно, что Зандер носит его с собой постоянно.

— Это последнее их фото. Снято в последний день, когда я видел их живыми, — говорит Зандер, не отрывая глаз от изображения. — Мы возвращались домой из похода, когда в нас лоб в лоб врезалась машина. Водительница была пьяна в стельку, превышение нормы алкоголя в семь раз. Она отделалась парой царапин. А мои родители… — его кадык дергается. — Мои родители погибли на месте.

Я судорожно вдыхаю.

— Зандер, — шепчу я, но больше ничего не могу сказать. Слова излишни, моя собственная скорбь вспыхивает с новой силой. Потерять одного родителя было худшим событием в моей жизни — я не могу представить, как он пережил потерю обоих, будучи таким маленьким.

Он приподнимает край термокофты. Сначала я вижу только начинающие чернеть синяки от моих рук, но затем замечаю вертикальный шрам на боку. Длинный — размером с мою ладонь — но достаточно бледный, чтобы я не замечала его раньше, когда видела его с голым торсом на экране или мельком здесь. Хотя, честно говоря, я никогда не была так близко к его телу.

— Стекло из окна пассажирского сиденья, — поясняет Зандер. — Тридцать швов. — Я вздрагиваю, а он продолжает: — Я не помню боли. Помню только, как мне сказали, что мамы и папы больше нет. А потом была только пустота. Оцепенение.

Я знаю об этом всё. Именно так я чувствую себя последние полгода, с того самого дня, как полицейский появился на нашем пороге.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но закрываю его, не находя слов.

Но Зандеру они не нужны.

— Я не лгал там, на водопаде. Я бы никогда сознательно не подверг чужую жизнь опасности. Не после того, что я потерял. — Он опускает край кофты, не в силах встретиться со мной взглядом. — Но при этом… то, что случилось в ночь того ареста, всё равно моя вина. Я был… я был безрассуден. Глуп. Пусть даже я не понимал, насколько всё серьезно.

— Я не понимаю, — хрипло произношу я.

— Я знал, что со мной что-то не так. — Зандер хмурится, вспоминая. — Я не понимал, что именно — кружилась голова, тошнило, мысли путались. Я и подумать не мог, что мне что-то подсыпали в напиток. Это было… — он качает головой. — До сих пор не верится. Но даже при том, что я пил только газировку, я чувствовал себя паршиво, и этого должно было хватить, чтобы я не садился за руль.

Самоуничижение в его голосе говорит о том, что он долго грыз себя за это. Обычно я бы согласилась — нельзя садиться за руль в таком состоянии. Но я помню и другую часть его рассказа.

— А что случилось с Мэддоксом? Ты сказал, он собирался… собирался… — я не могу заставить себя закончить фразу.

Зандер вздрагивает, его голос звучит глухо:

— Он ушел с вечеринки пораньше. Сказал, что голова болит и не хочет никого видеть. Я предложил уйти с ним, но он отшутился, сказал, что ему не нужна нянька, и напомнил, что Саммер нужна поддержка, ведь она давно не была в городе. — Его взгляд становится отстраненным. — В его поведении не было ничего странного. Я прокручивал ту ночь в голове тысячи раз за последние три месяца, и не было ни одного намека на то, о чем он думал…

Он замолкает, зажмурившись. Я не тороплю его, давая время прийти в себя.

Наконец он открывает глаза, глядя на огонь:

— Даже перед этим — ничего. Он мой лучший друг, и я понятия не имел, что творится у него в голове. До сих пор не имею. Я просто хочу… хочу понять. Хочу, чтобы он мне рассказал. Чтобы я знал, на что смотреть, какие признаки искать.

Теперь уже я поглаживаю его руку, пытаясь дать хоть какое-то утешение.

Он судорожно вздыхает и продолжает:

— Я получил от него сообщение, когда еще был на вечеринке, через пару часов после его ухода. Я никогда не забуду эти шесть слов: «Люблю тебя, бро. Не скучай». — Лицо Зандера выглядит затравленным. — Я подумал, он выпил таблеток от головы, и они его развезли, потянуло на сентиментальность. Но потом пришло еще одно: «Присмотри за Вуки». И вот тогда у меня в голове завыла сирена.

Заметив мое недоумение, Зандер поясняет:

— Вуки — это его пес. Он спас его щенком и любит больше всех на свете. Он ненавидит расставаться с ним даже на день, а так как он не собирался ни в какие поездки, это сообщение заставило меня перечитать первое и осознать… осознать…

Он замолкает, и на этот раз я спрашиваю прямо:

— И ты уехал с вечеринки?

Короткий, пристыженный кивок.

— Я знал только одно: мне нужно к нему. Паника перекрыла все остальные мысли.

Я облизываю губы.

— И… и ты успел? Доехал до него?

— И да, и нет, — отвечает Зандер. — Я разбился прямо рядом с его домом. Была глухая ночь, и этот звук скрежета металла… — он морщится. — Что бы Мэддокс ни задумал, этот звук его остановил. А то, что ему пришлось вытаскивать меня из обломков, стало для него холодным душем. Похоже, это привело его в чувство.

Я цепляюсь за слово:

— Похоже?

— Я не видел и не слышал его с той ночи. — Видно, как сильно это его ранит. — Я звонил тысячу раз, приходил к нему домой — и до реабилитации, и после. Он отказывается со мной говорить. Он мой лучший друг, а я…

Голос Зандера срывается, и мое сердце разрывается вместе с его.

Сделав еще один неровный вдох, он берет себя в руки:

— Я чувствую, что подвел его. Он всегда улыбался, смеялся, и я понятия не имел, что за этим скрывается. А теперь, когда я знаю, он не дает мне быть рядом. — Зандер закрывает лицо рукой. — С Саммер он хотя бы продолжает общаться. От нее я знаю, что он обратился к специалистам, ему лучше. Но со мной он не говорит. Саммер говорит, ему стыдно. Что он винит себя за то, что я сорвался к нему той ночью, попал в аварию, получил этот приговор, который разрушил мою карьеру. Но я не думаю, что причина в этом. Скорее всего, он чувствует вину, потому что он один из немногих, кто знает о моих родителях. Он знает, что я бы никогда не сел за руль пьяным по своей воле. А значит, он думает, что я сделал этот выбор осознанно ради него. Он не знает, что меня опоили, а у меня нет возможности сказать ему это и облегчить его вину, пока он не захочет меня выслушать.

— А Саммер не может сказать? — спрашиваю я.

Зандер качает головой.

— Она не знает, что мне что-то подсыпали.

Я удивленно моргаю.

— Почему?

— Саммер и так винит себя в моих проблемах с карьерой, потому что я поддерживал ее весь прошлый год, — отвечает Зандер, отмахиваясь от насекомого, летящего на огонь. — Если бы она узнала, что меня опоили на ее собственном дне рождения, и к чему это привело — клеймо «плохого парня», проблемы с кастингами, возможная потеря роли всей жизни… Представляешь, как бы она себя чувствовала? Это абсолютно не ее вина, но Саммер принимает всё слишком близко к сердцу. Это бы ее раздавило, а ей это сейчас меньше всего нужно.

Я понимаю его логику.

— Так вот почему ты не хотел ничего говорить, пока камеры не ушли? — Мне не нужно подтверждение, я и так знаю, что это правда. Это, плюс его желание защитить личную тайну Мэддокса, которую Зандер никогда бы не выставил на всеобщее обозрение, даже ради спасения своей репутации. Осознание этого бьет меня под дых, и я быстро добавляю: — Всё, что ты сейчас рассказал… это ведь причина, по которой ты взял всю вину за вождение в нетрезвом виде на себя, хотя это было не так? Ты промолчал, чтобы защитить друзей.

— Это была моя вина, — твердо говорит Зандер. — Я несу полную ответственность за то, что сел в ту машину.

— Это делает тебе честь, — не менее твердо отвечаю я. — Но это не значит, что ты не жертва во всей этой ситуации.

Зандер снова отворачивается к огню.

— Никому не нравится называться жертвой, Чарли.

— От этого правда не меняется.

Мы заходим в тупик, пока Зандер не вздыхает:

— Два моих самых близких человека винят себя во всём, что происходит в моей жизни. Я ненавижу это чувство и не знаю, как заставить их перестать. Один из них даже не разговаривает со мной. — Его голос становится невыносимо печальным. — Я скучаю по своему лучшему другу. Мэддокс всегда прикрывал мне спину, и теперь, когда он нуждается во мне, я просто хочу иметь возможность отплатить ему тем же. Ты представляешь, как это больно — не иметь возможности быть рядом, когда ты так нужен?

Эти слова эхом отдаются в моем сознании и в моем сердце. Я думаю об Эмбер и обо всем, через что мы прошли. Как годами я держала ее за руку во время процедур, и как последние полгода она буквально собирала меня по кускам после моей утраты. Я не представляю, как бы я выжила, если бы она внезапно исчезла из моей жизни.

Я теснее прижимаюсь к Зандеру, находя единственные слова:

— Мне так жаль. Я бы хотела знать, что сказать, чтобы тебе стало легче. — И тут мне приходит в голову мысль. — Это не совсем то же самое, но… — горло перехватывает, трудно говорить. — Мой отчим не может нормально смотреть на меня с тех пор, как мама умерла. Она родила меня рано, и когда я выросла, все удивлялись, как сильно мы похожи лицами. Раньше мне это нравилось — знать, что я ее копия. Но теперь, когда ее нет, я думаю… думаю, ему слишком больно видеть ее во мне. Так что, хоть мы и живем в одном доме, и соблюдаем приличия, я для него — как призрак.

— Чарли, — шепчет Зандер, повторяя мои слова. — Мне так жаль.

Я пытаюсь пожать плечами, будто это может уменьшить боль.

— Эмбер говорит, мне нужно дать ему время. И хоть я не знаю Мэддокса, похоже, это именно то, что нужно и вам обоим. — Тише я добавляю: — Но легче от этого не становится.

— Я никогда не умел ждать, — вздыхает Зандер.

Мы замолкаем, но это молчание больше не тяготит. Я смотрю на огонь, чувствуя укол стыда за ту неприязнь, которую питала к нему, особенно теперь, когда знаю всю историю. Он прав — он не безупречен, он сам сел за руль той ночью. Но если я поставлю себя на его место и представлю, что Эмбер прислала бы мне такое сообщение, как Мэддокс… я бы поступила точно так же. Я бы сделала всё, чтобы спасти ее. Да черт возьми, я готова на что угодно, лишь бы она была счастлива — доказательство тому этот адский поход, в котором я оказалась.

Я хочу найти способ сказать Зандеру, что я понимаю его поступок. Хочу извиниться за то, как вела себя с нашей первой встречи. И как бы трудно это ни было, я хочу объяснить — почему. Почему именно он вызвал у меня такую ярость, ведь я не бросаюсь на каждого встречного, кто когда-либо совершал ошибки. Я считаю их идиотами, которые рискуют большим, чем могут осознать, и мне жаль, что они не понимают последствий, но я не принимаю их действия так близко к сердцу, как приняла его.

Однако прежде чем я успеваю придумать, как это выразить, события дня берут свое. Пламя костра гипнотизирует, моя голова опускается на плечо Зандера. Я даже не замечаю, как проваливаюсь в сон; когда мои веки смыкаются, у меня уже нет сил бороться с этим или даже просто отодвинуться.

Поэтому я и не отодвигаюсь.

***

— Чарли, проснись.

Тихий голос Зандера вырывает меня из сна. Я сажусь и тру глаза, сонно бормоча сквозь зевок:

— Что, уже п-пора идти?

Но когда я окончательно прихожу в себя, я вижу, что за входом в пещеру всё еще темно. Лишь белое сияние лунного света заливает лесную подстилку, значит, дождь, наконец, закончился.

— Еще нет, — негромко говорит Зандер. — Ты должна кое-что увидеть.

Я стону и слабо толкаю его в плечо.

— Спать сейчас. Смотреть потом.

Зандер смеется, затем берет меня за руку и тянет вверх. Он издает невольный стон боли, напоминая мне, что всего несколько часов назад он был фактически мертв. Эта вспышка воспоминаний мгновенно прогоняет остатки сна.

— Тебе нужно отдыхать, — строго говорю я.

— Буду. Через минуту. Я просто выходил за дровами.

Я бросаю взгляд на свежее пламя в костре.

— Нужно было разбудить меня. Я бы…

— Я в синяках, но не сломлен, — прерывает он, сжимая мою ладонь, и я только сейчас осознаю, что наши пальцы всё еще переплетены. — К тому же мне нужно было размяться. Кто знал, что если падать с такого количества обрывов за столько дней, будет болеть каждая клеточка тела?

Он говорит шутливо, но я всё равно морщусь — за эту поездку мы действительно налетались сполна, и на каждом из нас полно отметин.

Я неохотно иду за ним. Он выводит меня из пещеры в прохладный ночной воздух. Наша верхняя одежда всё еще сохнет, и я невольно прижимаюсь к нему ближе, когда по коже пробегают мурашки.

— Это недалеко, — обещает он, ведя меня в залитый лунным светом лес. Земля чавкает под нашими ботинками. Интересно, как давно закончился дождь? И как долго я спала, прижавшись к Зандеру, прежде чем он решил устроить этот полуночный поход? И почему-то самой нелепой мыслью в моей голове оказывается надежда на то, что я не пускала на него слюни во сне.