— Ты прошел Все три испытания и выдержал их? — В его взгляде больше нет былой спеси.

— Да, — Киваю я и разворачиваюсь к выходу.

— И что было в Третьем испытании?

Прекрасно понимаю, к чему он клонит: он, как и весь Руководящий совет, жаждет выведать, с каким потаенным страхом столкнулся я, какую иллюзию соткал для меня симулятор в зале сенсорных кошмаров.

— Я ничего не увидел, — признаюсь я.

Кладу ладонь на дверную ручку, распахиваю дверь и покидаю залу. Двое дежурных гвардейцев почтительно склоняют головы при моем приближении. Тяжело вздыхаю. Я искренне убежден, что эта адская машина Жрецов попросту не способна на меня повлиять. Я несколько минут в упор созерцал пустую комнату в ожидании подвоха, но ничего так и не произошло, пока ко мне не подошел Верховный жрец и с торжествующей, сытой улыбкой не провозгласил меня законным преемником короны.

— А я как раз направлялся к вам, принц Артур… или мне уже следует величать вас Королем Артуром? — Хвастливый голос Верховного жреца с корнем вырывает меня из размышлений. Он по-хозяйски прижимает ладонь к моей спине и ведет меня по переходам, монотонно излагая распорядок дня. Полы его белоснежной сутаны волочатся по полу, достигая самых носков.

Его бурное ликование идет вразрез с моей выжженной душой. Мы пересекаем монументальный вестибюль, где дворцовый персонал трудится на пределе сил, лихорадочно снуя взад-вперед с охапками посуды, украшениями и тележками, заваленными яствами. Каждый слуга, чей путь пересекается с моим, застывает на месте и склоняет голову с еще большим подобострастием, чем прежде. И весь этот фарс — ради власти, от которой меня тошнит.

Следую за Жрецом к тронному залу; он продолжает свой бесконечный монолог о вековых традициях обряда коронации, но мой разум упрямо возвращается к образу того скорбного ангельского лица.

— Ну вот мы и на месте, именно в этом зале сегодня на вашу голову возложат корону.

Прямо над нашими головами высится колоссальная хрустальная люстра. Опускаю взгляд: перед нами ровными рядами выставлены стулья, разделенные багровой ковровой дорожкой, ведущей прямиком к королевскому помосту. Жрец делает жест, приглашая следовать за ним; шаг за шагом я мерно шагаю по ковру вглубь залы.

Сердце скручивает судорога при виде престола, усыпанного драгоценными камнями, по бокам от которого примостились два кресла поменьше.

— Вы займете центральное место, а две другие полированные сидушки предназначены для вашего отца и принца Эдоардо, — с гордостью растолковывает он. На его лице вспыхивает алчный блеск, природу которого мне трудно разгадать. Он самодовольно улыбается, опуская ладонь мне на плечо: — По крайней мере, так будет до тех пор, пока вы не обзаведетесь супругой, будущей Королевой-консортом.

Меня пробирает ледяной мороз, и Жрец, заметив это, придвигается ближе, конфиденциально сипя мне прямо в ухо:

— О не извольте беспокоиться, Ваше Высочество, если леди Анна вам не по вкусу, у нас припасен длинный список идеальных кандидаток с колоссальным приданым и безупречным благородным происхождением. Вам больше не придется коротать ночи в гробовом одиночестве.

Я цепенею, отчаянно пытаясь подавить рвущийся наружу возглас омерзения. С меня с лихвой хватит и одного золотого ошейника, я не намерен окончательно хоронить свою свободу. Собираюсь жестко осадить его, но внезапный грохот прерывает нашу дуэль.

— Девчонка, аккуратнее с этим сосудом! — Жрец в бешенстве кричит кому-то за мою спину. — Руки из одного места растут, даже переставить вещь без увечий не способны. Ну можно ли быть настолько недотепами? — Сбегает со ступеней помоста, пролетая мимо меня.

Одна из придворных служанок медленно тащит исполинскую фарфоровую вазу к противоположной стене. Сосуд настолько огромен, что целиком скрывает её хрупкую фигуру, видны лишь пальцы, мертвой хваткой удерживающие основание под истошный лай Жреца, который сыплет упреками.

В залу заходят другие слуги, прижимая к груди столь же громоздкие элементы декора. Спускаюсь с помоста, делаю несколько шагов в сторону и застываю у массивного окна, выходящего в сад. С этой высоты я могу во всех деталях разглядеть свою оранжерею — то самое место, где я выращиваю синие тюльпаны.

— Ваше Высочество, обождите меня здесь, — Жрец устремляется к выходу с нахмуренными бровями и гримасой глубокого возмущения на лице. — Мне необходимо переговорить с Придворной дамой. Эти безвкусные тряпки совершенно не подходят для церемонии престолонаследия, шобла этих кретинов всё испортила.

Его гневные причитания эхом разносятся по коридору, мало-помалу стихая вдали. Делаю глубокий вдох, раздавленный непреодолимым желанием бежать прочь из этого ада. Снова перевожу взгляд на окно, гипнотизируя глазами стеклянные своды оранжереи, и мертвой хваткой цепляюсь за воспоминания, утопающие в насыщенной лазури цветочных лепестков. Закрываю глаза. Вкус её губ, шелковая мягкость кожи, бархатный шум её дыхания и яркий румянец, заливавший щеки.

Каждая клеточка этой девочки вызывает у меня глухую зависимость.

Помню даже то, как забавно она морщит нос и упрямо трясет головой: она искренне верит, будто способна внушить страх, хотя в эти секунды похожа на маленького капризного ребенка, который в ярости топает ножками. У неё было именно такое выражение лица, когда я без спроса опустошил холодильник в её доме, или когда она в самый первый день с криком распахнула дверь ванной и обнаружила бьющую через край горячую воду.

Она казалась мне пороховой бочкой, непредсказуемой, вечно сыпала упреками и кричала на меня. Но чем сильнее она злилась, тем глубже я узнавал её суть.

Теперь я способен расшифровать любое её мимолетное движение, каждую реакцию. Например, когда ей по-настоящему больно, она уходит в глухую оборону. Впивается ногтями в собственные ладони, удушая внутренний крик, и застывает с абсолютно нейтральной маской на лице. Словно её это вообще не колышет.

Впервые я подловил её на этом, когда объявил, что отыскал способ вернуться в свое измерение. Она сжала кулаки с такой страшной силой, что костяшки мгновенно побелели, но её лицо осталось чистым и ясным как безмятежное небо, пока она размеренно кивала в ответ.

Внезапный шум за спиной заставляет меня резко обернуться. Исполинская ваза ходит ходуном в руках служанки, которая отчаянно пытается удержать равновесие.

— Опусти её на пол, она же неподъемная, разобьешь.

Она не двигается с места, словно вообще не слышит моего голоса. Хмурю брови, замечая, как остальные девицы косятся на неё с подозрением.

— Это приказ, — повторяю я тоном, не терпящим возражений.

Она медленно опускается на колени и бережно ставит вазу у своих ног. Когда она выпрямляется, моё сердце пропускает тяжелый удар.

— Лавиния. — Её имя рассыпается прахом на моих губах. Она не шевелится, не удостаивает меня даже мимолетным взором. «Она была здесь всё это время?» Делаю стремительный шаг к ней, но в эту самую секунду в тронный зал размашистым шагом возвращается Верховный жрец, а за ним по пятам шествует Придворная дама. В руках он сжимает какой-то чертеж, активно тыча пальцами в зоны, где по регламенту обязаны стоять украшения. Дама выслушивает его с явным раздражением.

— Ты цела?

В ответ — гробовое безмолвие. Она смотрит строго перед собой, неподвижная и холодная как мраморная статуя; плечи окаменели, а взгляд абсолютно пуст. Подаюсь вперед, оказываясь настолько близко, что могу коснуться её, просто протянув руку. Нас разделяют жалкие сантиметры, которые сейчас кажутся бесконечными километрами сословной пропасти.

Физически ощущаю шлейф её парфюма — тонкий, едва уловимый аромат ванили разливается в воздухе, затапливая мои легкие с мучительной медлительностью. «Если бы я только мог прижать её к себе, обласкать, укрыть от всего мира». Но мы застыли друг напротив друга как двое бездушных чужаков, чьи сердца больше не имеют прав присягать друг другу на верность.

— Ты убиваешь меня этим, — шепчу я, и мой надломленный голос тонет в яростном споре Жреца с Дамой. — Мне не хватает тебя. — Делаю шаг ближе. — Мне не хватает тебя до безумия, Лавиния.

Всматриваюсь в её черты: на лице не проступает ни единой эмоции, но когда я опускаю глаза… вижу, как она мертвой хваткой сжимает кулаки, едва не раздирая кожу до крови.

Перехватываю её ладонь, сжимая в своих пальцах:

— Если ты хочешь причинить кому-то боль, бей меня. Но не смей калечить себя.

Она резко поворачивает голову, и я застываю: её глаза еще никогда в жизни не были такими мертвыми и потухшими.

— Я покорно прошу вас отпустить меня, Ваше Высочество. Мне не позволено прикасаться к членам королевской семьи. — Она грубо высвобождает руку из моих тисков. — Подобная привилегия отныне — священное право той знатной девицы, которую Верховный жрец изволит избрать вам в супруги.

Яд и глухая обида, сочащиеся из её уст, подобны разрывной пуле, которая с корнем вонзается мне прямо в грудную клетку.

— Ты единственная женщина на всем белом свете, которая имеет право ко мне прикасаться, ты прекрасно это знаешь. Не смей вести себя со мной так.

— Как — «так»? Как мне надлежит вести себя с Королем? — цедит она сквозь стиснутые зубы.

Леденящий голос Придворной дамы безжалостно обрывает нашу дуэль:

— Лавиния, ты закончила в этом секторе. Марш помогать остальным, — командует она, награждая меня уничтожающим, предупреждающим взглядом. Её манифест предельно ясен: я обязан оставить девчонку в покое.

Лавиния послушно кивает и без секундного промедления вылетает из тронного зала, мгновенно исчезая из виду.

Провожу взглядом её хрупкий, удаляющийся силуэт, чувствуя, как внутри меня заживо умирает последняя надежда.

Лавиния

Я быстрым шагом иду по коридору. Ярость кипит в моих венах. Он стоял там, как истукан, покорно выслушивая жизненный сценарий, который Верховный жрец накатал для него, словно и не клялся мне когда-то, что этого никогда не произойдет.

«Ты единственная женщина на всем белом свете, которая имеет право ко мне прикасаться, ты прекрасно это знаешь. Не смей вести себя со мной так».

Он предал меня.

«Если ты хочешь причинить кому-то боль, бей меня. Но не смей калечить себя».

Он искалечил меня.

«Мне не хватает тебя до безумия, Лавиния».

И… что горше всего, он так и не выбрал меня.

Какая же я была дура, раз поверила, будто он способен на это, раз оставалась с ним рядом, прекрасно зная, что его приоритеты всегда были совсем иными. И вот результат: я заперта в его измерении и вынуждена созерцать, как он покорно шагает навстречу одному из двух зловещих исходов: его либо прикончит собственный брат, либо он выживет, но женится на девице своего круга, которая станет матерью его будущих наследников.

Тяжелая судорога в желудке заставляет меня замереть на месте. От одной мысли об Артуре с другой женщиной меня выворачивает наизнанку: тошнота подступает к горлу, когда я представляю, как он станет ласкать её тело — точно так же, как ласкал моё в той оранжерее; как станет целовать её губы — точь-в-точь как целовал мои в доме Рантала; как будет нежно гладить её и взирать на неё так, словно она — самое прекрасное создание во всей вселенной… точь-в-точь как он смотрел на меня.

— Ты в порядке?

Один из королевских гвардейцев приближается ко мне, обеспокоенно сканируя взглядом с ног до головы.

— Д-да, мне просто нужно на минуту отойти в уборную. — Я из последних сил выдавливаю безмятежную мину. Офицер провожает меня до ближайших дверей и предупредительно распахивает их. — Благодарю. — Запираюсь изнутри.

Подхожу к раковине, протягиваю ладони вперед, и автоматический датчик заставляет воду хлынуть под моими глазами. Несколько раз судорожно ополаскиваю лицо, но это удушающее ощущение подступающей к горлу рвоты так и не проходит. Упираюсь руками в фаянсовый край раковины и делаю глубокий вдох.

Придворная дама строго велела мне держаться подальше от любых мест, где я могла бы столкнуться с ним, но я и подумать не могла, что он явится в тронный зал с самого раннего утра. Когда я поднимаю голову, собственное отражение в зеркале пугает меня: я настолько бледная и иссушенная, что похожа на живой труп.

Два резких удара в дверь заставляют меня испуганно вздрогнуть.

— Со мной всё в порядке, — мой голос звучит слабо и мелко, крупно дрожа в воздухе. Должно быть, это тот самый гвардеец, что вызвался меня проводить, — у него был такой вид, будто он готов подхватить меня, падай я прямо сейчас в обморок. В дверь стучат снова, на этот раз куда настойчивее и сильнее.

— Я уже выхожу.

Едва я опускаю ручку замка, как сердце испуганной птицей взлетает к самому горлу. Артур стремительным, властным шагом заходит внутрь и тут же запирает за собой дверь на ключ. Хмурю брови: его здесь быть не должно… Ему надлежит находиться под надзором Верховного жреца и Придворной дамы, готовясь к собственной коронации.

Он наступает на меня, вынуждая лихорадочно отступать назад, пока я не упираюсь спиной в край раковины. Мертвой хваткой цепляюсь за холодную керамику, пока он тяжело наклоняется надо мной. Обвивает меня руками, напрочь отрезая любые лазейки для побега, и чем дальше я пытаюсь отодвинуть голову, тем настойчивее он следует за каждым моим мимолетным движением.

Наши тела прессуются в одно целое, его дыхание щекочет мне нос, а золотистые кудри ласкают лоб. Чем пристальнее он впивается в меня взглядом, тем обнаженнее я себя чувствую — словно он сдирает с меня одежду вместе со всеми потаенными мыслями.

— Мы не покинем это помещение до тех пор, пока до твоего разума наконец не дойдет: ни одна женщина в мире больше никогда ко мне не прикоснется.

— Сюда сейчас кто-нибудь войдет, Ваше Высочество.

Его губы застывают в считанных миллиметрах от моих.

— Артур, — чеканит он с мучительной медлительностью. — Я — Артур.

— У меня нет официального дозволения величать вас по имени, Ваше Высочество.