Видеть этот ад своими глазами — невыносимая мука. Еще во дворце, глядя на огромный экран в вестибюле, я понимала, что снаружи творится катастрофа, но даже близко не представляла её истинных масштабов. В замкнутом пространстве королевских стен весь этот внешний хаос попросту не виден и не слышен.

Отвожу взгляд от окна и только сейчас осознаю, что сижу лицом к лицу с Эдоардо. Подперев ладонью подбородок, он с полным равнодушием листает какой-то журнал и сонно зевает.

Как он умудряется оставаться настолько безмятежным после всего, что мы только что лицезрели? После встреч с сотнями родителей, чьи сердца разбиты смертью младенцев? Как отчаянный плач собственного народа не способен всколыхнуть в нем ни единой струны, не задевает его душу?

Он резко вскидывает голову, раздраженный моим присутствием: — Долго ты еще будешь на меня пялиться? Оставь свой скорбный вид для тех, кого тебе так безумно жаль.

Мы находимся совершенно одни в этом огромном салоне с кожаными креслами и миниатюрными столиками. На передних сиденьях расположились водитель и телохранитель, но нас от них отделяет плотная стеклянная перегородка.

— Простите, Ваше Высочество. Уверяю вас, я сама не горела желанием ехать в одной машине с вами, — шиплю я сквозь стиснутые зубы.

— Можешь выйти в любую секунду.

В полнейшем шоке от его цинизма я отворачиваюсь к окну. Он — последний человек, с которым мне хотелось бы делить пространство. Мне и так с лихвой хватает видеть его рожу каждую ночь в тех чудовищных, повторяющихся кошмарах.

Внезапно машина бьет по тормозам; ремень безопасности с силой удерживает меня в кресле. Эдоардо закатывает глаза, когда мы понимаем, что толпа протестующих облепила автомобиль, яростно колотя по капоту и дверям. Придвигаюсь ближе к темному стеклу, и меня затапливает горькая обида. Истощенные, измученные жаждой дети бьют маленькими ладошками по нашему лакированному кузову. Их крики доносятся извне приглушенно и слабо; сотни людей спрессовались в одну сплошную живую массу, преграждая путь.

Вдали замечаю самодельный плакат, который сжимает в руках девчушка лет пятнадцати в серой грязной футболке; её лицо иссушено и покрыто копотью. Всматриваюсь в неровные буквы: «Когда мы сможем пить воду и не бояться смерти?» От этой надписи у меня перехватывает дыхание.

— Ваше Высочество, главные дороги перекрыты мятежниками. Мы вынуждены повернуть назад и ехать в объезд через лесной массив, — раздается голос из динамика.

Эдоардо лишь безразлично пожимает плечами, возвращаясь к чтению журнала: — Нам всё равно нужно именно туда, не так ли? — бросает он безучастно.

— Так точно, Сир.

Королевские гвардейцы выскакивают из машин, чтобы силой расчистить путь, пока наш автомобиль сдает назад. Я знала, что у Эдоардо черствое сердце, но не думала, что он способен проявлять настолько скотское безразличие к страданиям своего народа.

Мой взгляд падает на три бутылки с водой, стоящие на столике. Хватаю их и одним резким движением опускаю стекло. Истошные крики, до этого бывшие глухими, мгновенно бьют по барабанным перепонкам, опустошая душу. Прежде чем Эдоардо успевает хоть как-то среагировать или остановить меня, я высовываю руку наружу, и бутылки с дикой яростью вырывают у меня из пальцев. Люди с остервенением бросаются на них, опустошая за считанные секунды.

Спешно задвигаю стекло, и их страшный плач мало-помалу стихает. В салон возвращается тишина, а Эдоардо буквально испепеляет меня уничтожающим взглядом. — Кто дал тебе право распоряжаться здесь?

Я храню гордое молчание. Снова перевожу взгляд на улицу: на подмогу конвою уже подоспели отряды полиции, вооруженные до зубов. Они без разбора бьют дубинками каждого, кто не успевает отпрянуть назад, каждого, кто пытается прорваться к машине принца. Это непрекращающийся апокалипсис, глухой тупик, из которого нет выхода.

Эдоардо с силой бьет ладонью по кожаному сиденью, свирепо уставившись на меня: — Ты придворная служанка, но ведешь себя так, будто тебе плевать на свой статус и правила.

Жгучая неприязнь закипает в моих венах. Сжимаю губы в тонкую линию, лихорадочно соображая, как вытряхнуть его из этой удушающей апатии. Он исходит на говно из-за того, что я протянула воду умирающим от жажды людям, но его ни капли не колышет, что Зло прямо сейчас вырезает целую нацию.

— Я могла бы сказать то же самое о вас. Вы — принц, без пяти минут Король, но ведете себя так, будто вам плевать на собственный народ, — отчеканиваю я в ответ.

Леденящая, зловещая ухмылка, исказившая его черты, выдает в нем человека, способного на любое безумство. — Твоя правда, Лавиния, — цедит он моё имя с отчетливой, ядовитой злобой. — Я принц и скоро стану королем, но до твоего скудного ума это, похоже, так и не дошло.

Я замыкаюсь в себе. Продолжать эту дуэль не имеет никакого смысла; нужно просто стиснуть зубы, перетерпеть этот кошмар, а там я смогу вернуться к привычной работе, подальше от Его Высочества Эдоардо и его леденящего нрава. Он больше не заговаривает со мной, и остаток пути мы проводим в гробовом безмолвии, пока машина петляет по проселочным дорогам.

Пейзаж за окном мне совершенно незнаком, я понятия не имею, куда нас везут. Сплошная стена из могучих вековых деревьев с густыми раскидистыми кронами тянется на многие километры вокруг. Не знаю, радоваться ли мне виду этой нетронутой природы или поддаться нарастающей тревоге. Этот глухой угол бесконечно далек от городского хаоса.

Наш автомобиль замирает, следом останавливается и остальной кортеж; гвардейцы спешно выходят, готовясь открыть дверцу Эдоардо. Он небрежно отбрасывает журнал, отстегивает ремень и перед выходом лениво поправляет воротник рубашки.

Личная охрана плотным кольцом берет его в окружение, пока он шагает по узкой тропе. Следую за ними на небольшом расстоянии, впитывая лесную прохладу. Лишь далекий щебет птиц да тихий шорох ветра нарушают это безмолвие. Что это за глухомань? Зачем мы здесь? В такой чаще вряд ли прячут больницы.

Слегка ускоряю шаг, ровно настолько, чтобы поравняться с последним гвардейцем в шеренге. — Скажите, в этом лесу случайно нет какого-то секретного госпиталя? — шепчу я едва слышно.

Стражник качает головой: — Ничего подобного. Эта глушь — единственное место в стране, помимо дворца, которое вообще не затронули Три знамения. Его Величество приказал лично и досконально всё здесь осмотреть.

Послушно Киваю.

Она не подвластна действию Трех знамений. Именно поэтому растения здесь цветут так пышно и дико: поднимаю взгляд, на миг теряясь в деталях этого зеленого оазиса. Невольная улыбка кривит мои губы, когда я замечаю белку, увлеченно грызущую желудь, а вдали ловлю силуэт маленького оленя, лениво щиплющего траву. Тяжелый свинец в груди мало-помалу тает, а удушающий узел, стягивавший горло, ослабевает.

Возможно… возможно, еще существует способ остановить этот апокалипсис. Быть может, знамения исчерпали свою силу, вода снова станет питьевой, а бесплодные поля удастся засеять заново.

Наше шествие резко замирает; замедлив шаг, я вижу, как Эдоардо вскидывает руки вправо и влево, отдавая своим людям какой-то приказ, слов которого мне не разобрать. Подхожу ближе; гвардейцы рассредотачиваются по лесу, пока мы не остаемся совершенно одни.

Его тяжелый взгляд впивается в меня. Он сканирует меня с ног до головы нечитаемым взором, после чего резко разворачивается ко мне спиной.

— За мной, — шипит он ледяным тоном.

Вздыхаю. Желание находиться рядом с ним равно нулю, особенно после того, как он столь сурово отчитал меня за самоуправство в машине. Но сейчас разумнее не искушать его власть и не доводить дело до открытой ссоры.

Следую за ним; он идет на шаг впереди. Двигается стремительно и уверенно, пока я плетусь следом — неуклюжая, отстающая. С трудом перешагиваю через узловатые корни вековых деревьев, проступающие из-под земли, и отчаянно пытаюсь не увязнуть в грязных топях. Дворцовая форма — длинная, узкая юбка — превращает эту прогулку в изощренную пытку.

Убираю со лба прилипшую прядь волос и перевожу дух. Мы пробираемся сквозь чащу уже больше двадцати минут, а я до сих пор понятия не имею, каков конечный пункт. Эдоардо не выказывает ни малейших признаков усталости; время от времени он бросает через плечо короткий взгляд, проверяя, жива ли я, но темпа не сбавляет.

Резкий порыв ветра ласкает мои щеки. Подняв голову, я вижу, как Эдоардо застывает на самом краю обрыва, спрятав руки в карманы брюк. Он пристально смотрит куда-то вниз. Нагоняю его, ведомая любопытством и диким облегчением от того, что эта бесконечная скачка наконец окончена. Под нами раскинулся бескрайний океан фиолетовых цветов, источающих приторный, карамельный аромат; они образуют колоссальное чернильное пятно, полностью приковывающее к себе взор.

— Они необходимы для дворцовых запасов медикаментов. Эти соцветия обладают уникальными целебными свойствами. Собери столько, сколько сможешь унести.

— Вы притащили меня в эту глушь только ради этого?

— А ты думала, я собираюсь тебя убить? — Зловещая, хищная ухмылка искажает его лицо, пока он награждает меня взглядом, полным неприкрытого презрения. — Ты всего лишь дворцовая служанка. Исполняй приказы без лишних вопросов. Тебе ясно?

Сжимаю кулаки; мне требуется вся моя воля, чтобы не ответить ему той же монетой.

— Предельно ясно, Ваше Высочество.

Разворачиваюсь, лихорадочно осматривая склон в поисках безопасного спуска, и замечаю чуть поодаль пологий склон. Осторожно спускаюсь, пытаясь не сорваться вниз, и едва оказываюсь посреди цветочного моря, как их концентрированное благоухание мертвой хваткой забивает мне ноздри.

Сбрасываю с себя форменный пиджак и расстилаю его прямо на земле — использую его как холст, чтобы сложить стебли и не помять лепестки. Эдоардо сверху контролирует каждое моё мимолетное движение; его глаза неотрывно следят за мной, и это лишь сильнее взвинчивает мои сорванные нервы. Я его не выношу. Кто бы ни додумался включить меня в его свиту, этот человек явно желал мне зла.

Припадаю к земле, срывая первые стебли. Мои руки быстро наполняются фиолетовым ворохом, я переношу их и бережно опускаю на пиджак. Делаю еще два захода, как вдруг ладони пронзает дикий, нестерпимый зуд. Пытаюсь подуть на кожу, но легче не становится. Пальцы полыхают так, словно их заживо подпалили огнем.

— Сколько еще нужно? — кричу я, надрывая голос, чтобы он услышал.

— Еще, — доносится сверху плоский, мертвый голос Эдоардо.

Тяжело вздыхаю, сытая по горло его скотским деспотизмом. Терпи, Лавиния. Чем быстрее я закончу, тем скорее уберусь отсюда. Снова тянусь к цветам, но внезапный, чудовищный приступ головокружения заставляет меня пошатнуться. Вскидываю голову и натыкаюсь на тяжелый, изучающий взгляд Эдоардо.

— Мне… мне нехорошо, — лепечу я; провожу ладонью по лбу, и пальцы становятся липкими от холодного пота. Зрение стремительно размывается, весь мир вокруг закручивается в безумном, тошнотворном вихре. Чем сильнее я зажмуриваюсь, тем глубже проваливаюсь в этот омут. Дыхание сбивается, а сердце колотится в рваном, судорожном ритме. Я оседаю на землю — колени больше не держат тело, и остатки сил безвозвратно покидают меня.

— Лавиния. — Голос Эдоардо доносится откуда-то издалека, глухой и неестественный. Я едва способна сфокусировать на нем взгляд — его очертания плывут, я различаю лишь механическое движение его губ. — Ты солгала о том, как появилась во дворец?

— Что? — шепчу я в полном замешательстве едва слышным выдохом. — Мне… мне плохо…

— Ты солгала о том, как появилась во дворце? Отвечай, — повторяет он жестко, с нажимом.

Ощущение такое, будто меня заперли в стеклянном шаре — я полностью отчуждена от собственного разума, зависнув в пустоте. Вопреки своей воле я покорно Киваю: тело словно подчиняется чужеродной, непреклонной силе, которой я не способна противостоять.

— Откуда ты явилась на самом деле?

Веки наливаются свинцовой тяжестью, но яростный, резкий выкрик не дает мне окончательно рухнуть в беспамятство. Эдоардо в бешенстве рявкает моё имя:

— Лавиния, откуда ты, блядь, явилась?!

Почему я не могу пошевелиться? Почему мне так… так странно? — Из своего мира, — срывается с моих губ.

— Ты за идиотку меня держишь?! — Он с раздражением зачесывает волосы назад. Пытаюсь удержать ускользающие крупицы рассудка, но чувства покидают меня с пугающей быстротой. В итоге я замертво валюсь на траву, словно сломанная тряпичная марионетка. Я сознаю, что попала в ловушку, но заперта в собственной плоти, которая больше не слушается команд.

— Ты — это Зло?

— Нет, — шепчу я едва приметным движением губ, но с такого расстояния он физически не способен меня услышать. Безвольно качаю головой.

Зачем он устраивает этот допрос? Почему не поможет мне? Пытаюсь облечь эти мысли в слова, но из горла вырывается лишь надрывный, бессмысленный стон боли. Во рту пересыхает, а в глазах стоит сплошная темень.

— Ты знаешь, кто такое Зло? — настойчиво допытывается он.

— Я… — бормочу я. Пульс зашкаливает, а уши закладывает невыносимый, сверлящий ультразвук.

— Лавиния! — Эдоардо снова надменно выкрикивает моё имя. — Кто такое Зло?!

Воздуха критически не хватает, а внезапная волна жара заставляет поверить, будто меня заживо сжигают на костре. Пытаюсь приподняться, но тщетно.

Я полностью парализована на земле, сожранная диким террором, пока безумный разум проецирует картины и звуки, которых нет в реальности. Из потаенных глубин лавиной вырываются шрамы прошлого, и слезы мгновенно прорезают мокрые дорожки на моих щеках.

«Я грязная».

Через силу заставляя повиноваться одеревеневшие мышцы, я с судорожным омерзением начинаю тереть собственные руки. Снова физически чувствую на своей коже гнилое, липкое прикосновение того подонка, который накачал меня наркотиками, чтобы осквернить моё тело. Зловоние его дыхания, утробный хохот его дружков… Всё то, что я замуровала в самом темном, глухом углу памяти, прорывается наружу, уничтожая остатки моего существа.