— Лишал тебя дара речи? — Он вздрагивает, когда я прижимаю поврежденное место. — Мне что, мысли твои читать? Всегда делал что?

Покрываю рану чистой салфеткой, обматываю руку бинтом и ловлю себя на том, что разглядываю рельефно проступившую сетку вен.

— Всегда защищал Эдоардо и Анну ценой собственной жизни? — Закрепляю первую повязку.

Он жмет плечами.

— А ты не сделала бы то же самое, будь у тебя брат?

— Наверное, — признаю я. — Повернись, мне нужно осмотреть спину.

Он спускается с подоконника и крайне медленно поворачивается; провожу пальцами по его коже, и мне кажется, будто я касаюсь шелка. Следы прошлых сражений отчетливо бросаются в глаза. Проверяю, спадают ли отеки. Синева уже бледнеет; выдавливаю мазь на подушечки пальцев и распределяю её по синякам.

— Тебе больно? — спрашиваю я.

Замечаю, как его мышцы расслабляются; чем больше я очерчиваю их контуры, тем податливее становятся его плечи, а напряжение уходит.

— Нет, — его хриплый тон щекочет мои чувства.

Я обрабатываю каждый ушиб легкими круговыми движениями. Меняю пластыри на глубоких порезах. Его внезапное молчание заставляет меня насторожиться.

— Артур?

Он поворачивает голову, наши глаза сцепляются, и я не могу не заметить, с каким выражением он смотрит на меня. Словно готов в любой момент поглотить меня, опустошить и повторять этот цикл до бесконечности.

Я прочищаю горло.

— Остались только синяки на животе, если ты хочешь…

Он разворачивается, упирается руками и снова садится на подоконник, притягивая меня к себе. Только сейчас я понимаю, что сама загнала себя в глупое и двусмысленное положение. Оказавшись в ловушке прямо перед ним, я с трудом сглатываю, пока мой взгляд блуждает по его безупречному телу, по широко расставленным ногам, по коже с отчетливо проступившими венами чуть выше края джинсов. Сжав пальцами край подоконника, он смотрит на меня и ждет.

Делаю вдох, набираю на пальцы мазь и осторожно распределяю её по его торсу, хранящему следы былых ударов. Пытаюсь держать хотя бы видимость дистанции, но это дается с трудом: он смыкает ноги у меня за спиной, притягивая еще ближе.

Потеряв равновесие, я опираюсь свободной рукой о его бедро и задерживаю дыхание. Он приподнимает пальцами мой подбородок, и я сталкиваюсь лицом к лицу с тем, от чего пыталась сбежать. Медовые радужки, убаюкивающие каждую частичку моего существа своим гипнотическим соблазном.

— Если бы мы были не у Рантала… — шепчет он.

Его голос царапает воздух, пока он с вожделением разглядывает мои губы. У меня дрожат ноги, а дыхание становится прерывистым. Если я ничего не предприму, то действительно рискую рухнуть прямо здесь.

Отвожу взгляд и молча продолжаю втирать мазь в его пресс. Густой румянец на моих щеках служит более чем исчерпывающим ответом. Но Артур, к несчастью, не прекращает эту пытку: мало того что его ноги ласкают мои, вызывая лавину неконтролируемых мурашек, он еще и берет прядь моих волос, наматывая её на пальцы.

— Ты всегда ходишь с хвостом, — выдыхает он эти слова, и его ладонь скользит к моему затылку. Я не успеваю осознать, что он делает, как мои волосы уже рассыпаются по спине. — Мне нравится, когда они распущены.

Три слова.

Три слова — и я вспыхиваю, теряя остатки самообладания под этим чистым и одновременно порочным взглядом принца, который, кажется, не признает никаких границ.

Он обнимает меня за талию, его руки смыкаются на моей спине, прижимая меня к его обнаженной груди. Он улыбается — словно не он только что убивал меня с мучительной медлительностью.

— Почему ты всегда их собираешь? — спрашивает он серьезно, будто это дело государственной важности.

— Я не знаю… — едва ли не заикаюсь я. Прочищаю горло. — Так удобнее работать. Помнишь мои подработки? В баре, в ресторане?

Он кивает.

— А теперь, когда ты во дворце, придворные девушки обязаны собирать волосы, — заявляет он. Уголок его губ ползет вверх, и то, что он собирается сказать или сделать, не предвещает ничего хорошего. — Тем лучше.

Его пальцы ласкают мой затылок гипнотическими движениями, заставляя затаить дыхание. Он едва касается губами моей шеи, поднимается выше и щекочет мочку уха.

— Распускай их только при мне.

Он целует меня за ухом, оставляя дорожку, которая спускается ниже, клеймя каждый сантиметр моей кожи. От этой дрожи я лишь крепче вцепляюсь в его ноги; я сгораю и тону в океане неконтролируемых эмоций.

— Только для меня, — настаивает он, и это звучит как приказ, не подлежащий обжалованию. Он поворачивает мое лицо к своему, и жажда в его глазах вспыхивает так ярко, что меня это слепит. — Я пугаю тебя?

Внезапная уязвимость, прозвучавшая в этом вопросе, выбивает меня из колеи.

— Нет, Артур. — Мне не требуется и секунды на ответ.

Он впивается взглядом в мои губы.

— Ты напряжена, я чувствую.

Пару раз моргаю. Он думает, что я оцепенела от страха перед ним? Если бы он только знал, что дело в другом: он крадет мое дыхание, каждое его слово и каждый вздох дурманят меня.

Сейчас он смотрит на меня с промелькнувшей в глазах тревогой… я узнаю её, как бы он ни пытался её скрыть.

Я переставляю тюбик с мазью на полку рядом, поднимаю руку и позволяю своим пальцам очертить контуры его лица. Задерживаюсь на полных и мягких губах, касаюсь их подушечкой указательного пальца и наблюдаю, как он теряет голову из-за меня.

Интересно, оказываю ли я на него такое же разрушительное действие, какое он оказывает на меня?

Приближаю лицо, прогоняя страх из его глаз коротким, невесомым поцелуем. Он не двигается ни на миллиметр, лишь вздрагивает ресницами и смотрит на меня с таким изумлением, какого я в нем никогда не видела. Затем он улыбается, и на его щеке появляется маленькая ямочка, от которой я не могу отвести взгляд.

— Еще, — выдыхает он.

В замешательстве вскидываю бровь, но делаю то, о чем он просит. Прижимаюсь своими губами к его, чувствуя, как его вздох растворяется на моей коже. Отстраняюсь, вся дрожа, и снова всматриваюсь в него.

— Еще, — его тон становится хриплым и глубоким, словно ему не хватает воздуха.

Желание внутри меня разрастается до опасных масштабов, и этот пьянящий взгляд Артура ничуть не помогает. Мы отравляем друг друга, каплей за каплей.

Касаюсь его губ — медленно, с нежностью. Он сжимает край моей футболки, крепко удерживая меня у своей груди. Когда я полностью отдаюсь поцелую, Артур уже не дает мне ускользнуть: из медленного и невинного он мгновенно превращается в страстный, лихорадочный, полный прерывистых вздохов и бьющей током дрожи.

Одной рукой я сжимаю его бедро, пальцы другой переплетены с его пальцами. Я чувствую, что готова рухнуть в любой момент, и он, словно угадав это, опускает ноги на пол и принимает весь мой вес на себя. В редких паузах я вижу в его глазах яростный огонь, который ни один из нас не хочет тушить.

Он переводит дыхание, и я делаю то же самое. Его грудь ходит ходуном, губы припухли и раскраснелись. Не успеваю я прийти в себя, как он прижимает меня спиной к рабочему столу, блокируя моё тело своим. Его руки смыкаются за моей спиной, и эти голодные глаза снова отражаются в моих.

— Еще, — шепчет он. Мольба, безумное и ненасытное желание — что бы это ни было, ни один из нас не останавливается, чтобы подумать. Он целует мой рот, шею, щеки, спускается к самой ключице. Каждая клетка моего существа горит от этой отчаянной потребности в его прикосновениях.

Вздыхаю. Мне хочется попросить его остановиться, но одновременно с этим — умолять продолжать вечно. Хочется сказать, что моя грудь сейчас разорвется от эмоций, которые он во мне пробуждает. Хочется попросить, чтобы он прикасался ко мне сильнее, но в то же время бережнее, потому что я боюсь оказаться слишком хрупкой. Хочется признаться, что я не знаю, как совладать с собой, но, честно говоря, я не уверена, что хочу возвращать этот самоконтроль.

Он поднимает взгляд, его лицо в сантиметре от моего, и он выдыхает дурманящие слова:

— Я мог бы травиться тобой целую вечность, Лавиния.

Прикусываю изнутри щеку, подавляя порыв коснуться его еще откровеннее, пока по коже пробегают покалывающие разряды. Его голос совсем охрип, мой же, кажется, исчез окончательно. Прячу лицо в изгибе его шеи; аромат мускуса пьянит меня, рождая внутри глухое желание никогда не отпускать его от себя.

Закрываю глаза, вдыхаю и шепчу единственные мысли, которые способна сформулировать:

— Я тоже, Артур.

Его объятия способны пробудить чувства, о существовании которых я даже не догадывалась. Он поднимает меня на руки, я обхватываю ногами его бедра, пока он гладит мои распущенные волосы.

Я понимаю, что мы оказались на кровати, только когда чувствую спиной мягкий матрас. Артур ложится рядом, притягивает меня к себе: моя спина прижата к его животу, а его дыхание щекочет мне шею. Я больше не управляю своими реакциями. Мы так близко, что я слышу его ровный, размеренный стук сердца — спокойный, гипнотический звук. В отличие от него, моё сердце колотится с бешеной скоростью.

Он убирает прядь волос с моей щеки и заправляет её за ухо. Касается скулы, осторожно поглаживая её, но я буквально чувствую, как летят искры.

— Мы не можем просто остаться здесь и никуда не идти? — шепчу я. Едва слышный лепет, отчаянная просьба, сорвавшаяся вопреки моей воле. Следует минута тишины, за которую я успеваю осознать, какую глупость спорола. Смущенно закрываю глаза. Щеки заливает краской. Единственный плюс — в таком положении он не видит моего лица.

— Мне бы хотелось, — признает он.

— Но?

Позволяю его тихому, неторопливому голосу коснуться мочки моего уха.

— Эдоардо.

В глубине души я и так знала, что он произнесет это имя. Эдоардо — вот причина, по которой он лжет, по которой убивает и уничтожает самого себя. Воспоминание о том, как он сжал меня в объятиях и увлек за собой в воду, живо стоит перед глазами. Артур ни за что не повернется спиной к брату: нить, которая их связывает, сильнее любой морали и любых правил.

— Такое чувство, будто ты должен защищать его от целого мира.

— Так и есть, — вздыхает он. — Хочешь, я расскажу тебе одну историю?

Киваю. Он ласкает мою щеку, и я позволяю его пальцам убаюкать меня, с любопытством прислушиваясь к его словам.

— Мне было четырнадцать, Эдоардо — семь… если я правильно помню. Король организовал серию состязаний, чтобы проверить наш уровень в сравнении с детьми из других знатных семей. Первыми шли теоретические экзамены: от географии и астрономии до алгебры и иностранных языков. Затем оценивали творческие способности: в этом Эдоардо всегда блистал, превзойти или победить его было невозможно. И наконец, нас подвергли испытаниям на скорость, силу и выносливость.

Моргаю.

— И вы, будучи детьми, должны были преуспевать во всем этом?

У него вырывается короткий смешок, от которого моя грудь едва не взрывается.

— Мои результаты были посредственными, я не стремился блистать… вообще не старался, потому что не видел причин. Эдоардо же целыми днями тренировался и учился, но вечно оказывался вторым. Его усилия не соответствовали королевскому рангу. Первое место неизменно занимал сын посла из Королевства Европа. В день оглашения результатов Король вызвал нас с Эдоардо в свой кабинет, приказал страже выйти, и мы остались одни.

Он делает короткую паузу, его пальцы всё еще перебирают мои волосы.

— Он посмотрел на меня и спросил, почему я ни капли не старался. Я пожал плечами и ответил, что мне не интересны эти предметы. Он спросил, почему я не учил партию на пианино, я ответил, что не люблю музыку. Тогда он спросил, почему я не сражался в рукопашном бою, и я сказал, что не хочу тратить силы впустую. Эти искренние ответы, продиктованные детской невинностью, и привели нас туда, где мы сейчас. Я помню всё до мельчайших деталей: Король поднял руку, схватил Эдоардо за предплечье и уволок его в другую комнату.

Голос Артура надламывается. Я замираю, боясь пошевелиться: страх, что любое мое движение напугает его и уничтожит этот хрупкий просвет доверия, сковывает тело.

— Я попытался пойти за ними, но он запер дверь на ключ. Единственное, что я слышал, — это крики, мольбы и плач моего брата. Что-то внутри меня тогда сломалось. Потом Король открыл дверь, и я увидел Эдоардо: его руки были вытянуты вперед, а на коже горели багровые полосы. На них было больно даже смотреть. Слезы искажали его лицо, его колотило от ужаса. «Твои поступки, Артур, всегда будут отражаться на Эдоардо». Так сказал нам отец, прежде чем уйти и велеть лекарю перебинтовать раны моего брата, будто это был сущий пустяк. В ту ночь я не сомкнул глаз, а Эдоардо не мог смотреть мне в лицо. Я подставил его своей легкомысленностью: он, тот, кто выкладывался с самого начала, был наказан вместо меня. Я чувствовал себя таким виноватым.

Меня передергивает. Поворачиваюсь к нему; его нос касается моего, а медовые радужки затуманены болью, выжегшей в них любой намек на свет.

— С того дня я начал истязать себя тренировками. Я побил все мыслимые рекорды и лимиты. Победить всех стало моей миссией, я грызся зубами и когтями, добиваясь абсолютного совершенства во всём. Никто больше не мог со мной конкурировать. Я получал награды, завоевывал титулы и стал любимым сыном.

Он стал тем, о ком Король всегда мечтал. Наследником, идеальным в любой сфере и при любых обстоятельствах. Образованным, смертоносным в бою и расчетливым в решениях. Тем, кто может беззвучно дергать за ниточки за кулисами, вдали от зрелищ, которые Король устраивает для толпы.

И всё же… я помню, что Король продолжает жестоко избивать Эдоардо. Я сама видела, как он давал волю безумной ярости, не испытывая ни малейшего раскаяния. Осколки тайного пазла наконец складываются воедино, и только сейчас я постигаю всю чудовищность Короля. Он ненавидит младшего сына за то, что тот не соответствует его стандартам, и калечит его лишь ради того, чтобы Артур отдавал всего себя без остатка ради Королевства.