Его лицо становится серьезным: — Поверь, я еще никогда в жизни не был так искренен.

— Они тебя умоляли, Артур. — Мой голос срывается, глаза наполняются влагой, и я впиваюсь ногтями в ладони. — Я ни на секунду не верю, что тебе действительно всё равно. Можешь носить эту бесстрастную маску сколько угодно, но рано или поздно… то, от чего ты бежишь, тебя догонит.

Он стискивает челюсть: — Поверь мне, когда я говорю, что мне плевать. Я убиваю всегда. Меня никогда не мучило чувство вины, и это делает меня отличным от тебя и от других. Так что суди меня сколько влезет, это ничего не изменит. — Он отворачивается ко мне спиной.

Что-то внутри меня гаснет. — Я тебя не узнаю, — признаюсь шепотом.

Он снимает верх костюма и бросает на кушетку, скрывая лицо от моего взгляда. Всё, что я вижу — его спина. Он не отвечает, не говорит ни слова. Молчит, будто ему совершенно наплевать.

Снова начинаю возить щеткой по полу и не замечаю, что в глазах стоят слезы, пока одна из них не скатывается по щеке. Торопливо вытираю её тыльной стороной ладони и продолжаю уборку. Еще не хватало, чтобы «мистер Холодность» увидел меня такой. Он, который без малейшего труда способен стереть даже тень эмоции.

Поднимаю взгляд и замечаю, что он сидит на кушетке с обнаженным торсом; его живот покрыт синяками и кровоподтеками. Округляю глаза, видя, как он снимает пропитанную кровью марлю с правой руки, чуть ниже плеча. Пытается одной рукой открыть антисептик, но у него не получается.

Тут же бросаю щетку и подхожу ближе. Забираю антисептик из его рук, лью его на чистую марлю под его взглядом, который пробирает до костей. Поворачиваюсь к столику с медикаментами и беру всё необходимое, прежде чем снова встать перед ним. Начинаю промокать рану — она довольно глубокая, и только сейчас я вспоминаю момент, когда один из осужденных ударил его ножом.

— Ты плачешь? — шепчет он, наклонив голову.

— Нет. — Мой голос дрожит. Влажные глаза выдают меня; я сильнее прижимаю марлю, которая тут же пропитывается кровью. Беру другую и снова прикладываю к коже.

Его дыхание касается меня, а аромат мускуса наполняет ноздри. Несмотря на то, что я видела ярость, с которой он убил больше десяти человек, мне не страшно быть рядом с ним.

— Плачешь, — повторяет он, но на этот раз это утверждение.

Изо всех сил стараюсь смотреть только на его плечо и не поднимать глаз. — Нужно было сразу сказать, что ты ранен, — бормочу я. Печаль от того, в каком он состоянии, омрачает моё лицо и тяжестью ложится на грудь.

— Когда я должен был тебе сказать? Когда ты смотрела на меня как на монстра?

С трудом сглатываю: — Я не смотрела на тебя так, я вовсе не считаю тебя монстром.

— Конечно, поэтому ты и не можешь смотреть мне в лицо, когда говоришь это.

Выбрасываю марлю и использую следующую, смоченную антисептиком. Краем глаза вижу, как он стискивает зубы от боли. Поднимаю взгляд на него и с предельной серьезностью нарушаю тишину:

— Я не считаю тебя монстром, но не жди, что я буду рукоплескать такой бойне. Я никогда не смогу этого сделать. Если бы ты не вмешался, я бы сама высказала Жрецам всё, что думаю.

Заканчиваю дезинфицировать и перебинтовываю ему руку. При этом я наклоняюсь вперед, оказываясь в нескольких сантиметрах от его груди. Его губы почти касаются моего лба.

— Знаю, что высказала бы, у тебя это на лице было написано. Я вмешался специально, — шепчет он.

Его слова вызывают целую вселенную мурашек, которые пробегают от кончиков волос до кончиков пальцев ног. Он сделал это специально. Он наблюдает за тем, как я осознаю смысл сказанного. С бешено колотящимся сердцем закрепляю повязку пластырем.

— Почему? — спрашиваю я его.

— Скажи мне ты, почему ты решилась на такое безумие — пойти против Жрецов в одиночку? — В его словах слышится легкий упрек, который, не будь мы в такой ситуации, заставил бы меня улыбнуться.

— Ты не слышал их, они тебя… — осекаюсь. Как мне сказать ему? Что твой отец использует тебя как оружие и хвастался перед Жрецами, что умеет играть на твоих слабостях, заставляя убивать любого, кого он пожелает?

— Я слушаю.

Вздыхаю: — Забудь.

— «Нам достаточно подвергнуть опасности Эдоардо, и он убьет любого; он способен в одиночку выстоять против пятидесяти человек, лишь бы защитить брата». — Я округляю глаза. — Они ведь это говорили, верно?

В моем взгляде отражается замешательство: — Ты их слышал?

Он кивает: — Я слышал всё. Эти разговоры сопровождают меня с самого детства. Я прекрасно знаю, как легко им мной манипулировать. Но я не понимаю одного — почему ты хотела вмешаться?

Моргаю: — Чтобы заставить их замолчать! Они же животные… мне противно видеть, как они говорят о вас… как… как они тебя воспринимают. Ты не машина. Ты — Артур.

В его медовых глазах вспыхивает искра, озаряющая всё лицо. Он приоткрывает губы, удивленно вскидывая брови. Затем опускает взгляд и улыбается.

— Что такое? — спрашиваю я. — Почему ты смеешься?

— Приятно, когда есть кто-то, кто напоминает мне об этом, понимаешь? Иногда я и сам об этом забываю.

Гнев, что кипел во мне раньше, сменяется нежностью. Он слезает с кушетки, подходит к столу и берет мазь. Начинает втирать её в синяки круговыми движениями; пытается достать до самых болезненных мест, а те, до которых не дотягивается, оставляет как есть. Качаю головой и вздыхаю. Забираю мазь из его рук, на что он бросает на меня озадаченный взгляд. Его растили с одной целью — сделать способным на хладнокровное убийство. И теперь он сам с трудом понимает, где его предел.

Осторожно наношу крем на его обнаженную спину. Сначала он вздрагивает, но затем упирается руками в кушетку и позволяет мне продолжить. Я касаюсь каждого сантиметра израненной кожи, и он не отстраняется — напротив, мышцы под моими пальцами расслабляются.

— Артур, ты ведь покрасил папину скамейку в мой любимый цвет и вернул её в сад, — шепчу я.

Он поднимает голову и смотрит на меня искоса.

— Я буду напоминать тебе о каждом твоем добром поступке всякий раз, когда они будут обращаться с тобой как с машиной войны. Чтобы ты не забыл, кто ты такой, — обещаю я.

Потому что, даже став свидетелем бойни, даже не увидев на его лице тени сожаления за содеянное, я, глядя на него, не могу видеть никого другого, кроме юноши, который не хочет терять тех, кого любит. Он ложится на кушетку, погружаясь в глубокое молчание, словно смакуя мои слова. Вздыхаю. Он бы сделал всё ради брата. Всё что угодно, невзирая на мораль. У его преданности близким нет границ, и Жрецы знают это слишком хорошо.

Я заканчиваю дезинфицировать комнату, пол теперь буквально сияет. Оборачиваюсь и вижу, что Артур уснул прямо на кушетке. Его ангельское лицо, расслабленное во сне, вызывает у меня непроизвольную улыбку. Что-то внутри заставляет меня остаться рядом, что-то отказывается уходить.

Существо с ангельскими и невинными чертами, превращенное в безжалостного убийцу с самого детства — он похож на прекраснейшее из плотоядных растений, способное сожрать любое насекомое, заманив его к себе.

Дверь открывается, и сердце замирает в горле. Анна смотрит на меня с раздражением и жестом велит выйти. Оставляю Артура одного, стараясь запечатлеть в памяти этот чистейший образ, почти сверхъестественный в своей красоте.

Выхожу в коридор и закрываю за собой дверь. Анна стоит, скрестив руки на груди, челюсть плотно сжата. Порезы на её лице заклеены пластырями, на лбу и скуле темнеют синяки. Мой взгляд падает на её забинтованное запястье.

— Это первый раз, когда ему удалось уснуть после схватки на Арене. Что ты ему дала?

Растерянно моргаю: — Ничего, леди Анна.

Что я должна была ему дать? И что значит — «первый раз удалось уснуть»?

— Хочешь сказать, он просто взял и заснул? Без кошмаров, без криков? Совсем ничего?

Киваю: — Я убиралась, как мне и велели. Принц прилег на кушетку отдохнуть.

— Хорошо, — бросает она, но тон остается раздраженным. — Я останусь на часах. Можешь возвращаться к остальным. — Она садится на пол прямо перед дверью Артура.

Выгибаю бровь: — На часах? Не совсем понимаю, — признаюсь я.

Она вздыхает: — Он страдает бессонницей, а те редкие разы, когда ему удается забыться сном, он просыпается с криком. Впрочем, тебе этого знать не обязательно. Можешь идти. — Ядовитая улыбка напоминает мне о жестокой стороне характера Анны.

На мгновение я забыла об этом, видя её в таком состоянии и зная, к чему её принуждали с малых лет. Киваю — сейчас не время с ней спорить. Отворачиваюсь и иду прочь. Я не знала о бессоннице Артура. Пытаюсь вспомнить моменты, когда видела его спящим: он никогда не казался измученным, и я ни разу не слышала его криков посреди ночи.

Может, это просто предлог, чтобы выставить меня? Но зачем? Она могла просто приказать, и я была бы обязана подчиниться без лишних слов.

Делаю несколько шагов, но останавливаюсь. Оборачиваюсь и смотрю на неё: она выглядит изможденной и опустошенной, лишенной привычного высокомерия и спеси. Сидит, прислонившись затылком к стене, обхватив себя руками.

— Леди Анна, — шепчу я. Возможно, ей, как и Артуру, нужен кто-то, кто напомнит, что она человек. Ей, которая, вероятно, завидует таким девушкам, как я — выросшим без мысли о том, чтобы отнимать чужую жизнь.

Она фыркает: — Ну и что еще? — огрызается она.

— Вы не были рождены для того, чтобы убивать.

Никакой реакции. Она лишь закатывает глаза и снова начинает меня игнорировать. «Что ж, я хотя бы попыталась». Иду дальше по коридору, и когда уже собираюсь свернуть за угол, бросаю на неё последний мимолетный взгляд. Могу поклясться — в этот миг внутри меня что-то надламывается.

Анна плачет, содрогаясь от рыданий.

Глава 23

Лавиния

Эти циклы были мучительными: четыре дня подряд повторялся один и тот же сценарий. Океан крови и жестокости, который затихает лишь после вмешательства Артура и его меча. Аплодисменты, громкие анонсы, официальные заявления…

С каждой схваткой трое аристократов покрываются всё новыми ранами и синяками, но Короля и Жрецов это не волнует. Для них достаточно того, что Артур демонстрирует в прямом эфире свой потенциал. Физическое или ментальное состояние этих молодых людей не имеет значения — важны лишь удовлетворение народа и экстаз толпы, ликующей перед экранами.

После завершения второго цикла меня вызвали в перевязочную под тем же предлогом, что и накануне: отмыть кровь с пола. Артур лежал на кушетке, избитый, с такой пустотой в глазах, которая способна поглотить любой свет.

— Ты провожал меня домой каждый вечер после работы, чтобы мне не пришлось идти одной.

Я увидела изумление в его глазах, а затем, наконец, искру живой эмоции. Его губы растянулись в слабой улыбке.

Так продолжалось и в последующие дни, вплоть до сегодняшнего — предпоследнего. Открыв дверь, я застаю его за попыткой перебинтовать руку. Забираю марлю из его пальцев и помогаю продезинфицировать свежую рану.

— Артур, всего лишь одним взглядом ты понял, что в прошлом кто-то касался меня без моего согласия. И благодаря этому я почувствовала себя менее грязной и менее виноватой.

Он замирает, и его лицо озаряется человечностью, бесконечно далекой от этой ненасытной жажды насилия.

Остался всего один. Всего один день, и этот ад закончится. Иду по коридору, ведущему к общежитиям вспомогательного здания. Сегодня последний цикл — мне больше не придется смотреть, как он хладнокровно убивает, не придется видеть, как он угасает. С ним обращались как с машиной смерти, и он подавляет в себе малейшие намеки на чувства, чтобы просто пережить эту боль.

Отворяю дверь в общую комнату; девушки уже собрались у телевизора. Сажусь на диван. На экране показывают Арену, а в дверях появляются королевские гвардейцы — они рассаживаются в креслах, обсуждая исходы предыдущих боев. Анна хромает, Артур и Эдоардо поддерживают её под руки.

Габриэль разочарованно качает головой, закинув руки за голову и не отрывая взгляда от экрана. — Они на пределе, им нужно остановиться.

Парень рядом с ним кивает: — Ну, сегодня последний день. Кто знает, какое безумие припасли Жрецы, чтобы пощекотать нервы публике.

— Но это же их уничтожит. Они уже более чем достаточно доказали, на что способны, не понимаю, зачем их так гнать, — комментирует Вирджиния.

Габриэль вздыхает: — Потому что это работает. На улицах больше нет паники. Внимание граждан переключилось на события на Арене, а не на Первое знамение. Жрецы отвлекают их, чтобы те забыли о серьезности ситуации снаружи.

Подтягиваю ноги к груди и обхватываю их руками. Принцы и Анна не выдержат новых боев, они истощены и покрыты ранами, которые не успевают заживать.

— Это правда… как бы ни было горько это признавать, — шепчет Джесс, сидя на ковре. — Это работает. Тревога из-за пробуждения Зла утихла, все чувствуют себя в безопасности, зная, что королевские потомки так сильны.

Хмурюсь. Сильны? Это их определение силы? Доводить до крайности, бросать в ситуации жизни и смерти, принуждать к нечеловеческой жестокости. Какая мерзость. Дрожь пробегает по всей спине, пока в кадре Король Давид и Жрецы проходят по трибунам к своим обычным местам. Массивная стеклянная преграда отделяет их от возможных атак, поэтому они спокойны — они знают, что защищены. Гвардейцы окружают их со всех сторон.

Артур и Эдоардо, кажется, обсуждают стратегию. Они держат Анну за своими спинами — она выглядит слабее всех. Оба принца закрывают её собой от любой угрозы.

Тревога молотит в груди. Это финальный раунд, последний цикл. Всё будет хорошо, мне просто нужно успокоиться. Массирую шею рукой. Дурное предчувствие перехватывает дыхание: оно преследует меня с самого утра, будто тело знает что-то, чего не осознает разум.

— Всё будет как обычно, верно? — шепчу я Вирджинии.

— Ну… я бы не стала слишком доверять Жрецам, — признается она. — Но принцы справятся, не волнуйся. — Она поворачивается и дарит мне нежную улыбку.