Глава 62

В школе, кажется, ничего не изменилось, всё осталось прежним. Обнялись при встрече с Катькой.

— Кать, ты подросла, по-моему, немного, — улыбаюсь подруге.

— Ага, подрастёшь тут! Линда, я вообще удивляюсь, как я живой осталась, — смеётся Катька.

— А что случилось?

— Свадьба эта придурочная, ты же знаешь. В городе чёрт-те что, а они свадьбу играть надумали. Мать в долгах как в шелках теперь, никогда не расплатится. Только немного отдаст долг — надо новый брать на жратву.

— Что, совсем так плохо?

— Не то слово. Видишь, я во всём старье опять. Ничего нового не прикупили. Туфли ужасно жмут, аж пальцы выворачивает, но новые не предвидятся. Ботинки, правда, купили, но осенью и зимой в них буду ходить. И то это тётя мне подарила.

— Кать, не расстраивайся, это всё временно.

— Одно хорошо: эта дура теперь не с нами живёт. Переехала к мужу. Посмотрим, сколько она там протянет.

— Да пусть протянет подольше, — говорю я, — ты же не хочешь, чтоб она вернулась обратно.

— Упаси Господи!

В отличие от Катьки, Наида Эдуардовна выставляла себя на обозрение во всей красе. Новый костюм, никто не сомневался, что он новый и дорогой. Жирный макияж, килограмма три украшений, одних только цепочек целых три штуки, разнокалиберных по толщине. Ещё бы ей будку с верёвкой прицепить — и вылитая псина. Гав-гав. Правда, Наида Эдуардовна не гавкает, вернее, нечасто, всё-таки, а только подожмёт свой носик так, что на нём образуются складочки, как на спущенных колготках, и губки растянет в ниточку, и презрительно окинет взглядом всё вокруг. Будто недоумевает, мол, что я, такая прекрасная королевна, делаю в этом ужасном месте, как я сюда попала, кто все эти люди маленького роста вокруг? Хотя старшеклассники довольно подросшие, попадаются и высокие среди них. Несколько даже выше, чем Наида Эдуардовна.

Наша классная, как была размазней, так ей и осталась. Гонору много, а здравого смысла кот наплакал. Мне кажется, что многие учителя, наша классная в том числе, завидуют Наиде Эдуардовне, директору, конечно, и даже нашей вожатой. Товарищ Рена раньше все же не так себя выпячивала, а сейчас жирком обросла. Наглости и нахальства ей хватает, может спокойно и наорать, и обозвать почем зря. У нее даже внешний вид изменился, походка: ходит по школе так, будто капитан по палубе, высокомерно.

А мне, честно говоря, все равно. Некоторые мои одноклассники злятся, сплетничают про учителей или возмущаются, а что толку? Все недоразумения кончаются тем, что мама-птичка тащит им, учителям, в клювике какую-нибудь подачку, в зависимости от материального своего положения. Хотя, если речь идет об учителях, все стараются из кожи вон выпрыгнуть, лишь бы угодить. Хотя бы затем, чтобы не стыдно было такое подарить тихонечко.

Я помню, когда я училась еще в младшем классе, учительница наша на Восьмое марта складывала наши подарки на стол перед собой, которые нам родители велели ей подарить. Затем каждый подарок поднимала по одному и спрашивала: "Это кто мне подарил?". Какой-нибудь ученик поднимал руку, мол: "Это я". В ответ на это она одобрительно кивала, если подарок был хорош, или хотя бы неплох, а если не очень, то губки поджимала не хуже Наиды Эдуардовны. И что бы там ни говорили нам учителя, мол: "Нам от вас ничего не надо, лишь бы вы учились, нас не позорили", — все они любят подарочки и разные знаки внимания.

— Ах, да что вы, да что вы, — говорят они тогда сладким, медовым голоском, — ваш мальчик (или девочка) очень сообразительный, ему бы немножечко постараться. (Это обычно про безнадежных двоечников).

Или:

— Что-то ваша девочка последнее время съехала немного, может, что-то беспокоит ее? Знаете, в этом возрасте так бывает, но я уверена, все сейчас наладится. (Это уже про хорошистов).

Отличники и их родители, скорее по инерции, дарят учителям подарки или что-то другое, чтобы, не дай Бог, в учебе их драгоценного чада что-то пошло не так. Хотя наши отличники — липовые, и не отличники вовсе. Просто у их родителей возможностей побольше, им такой ребенок нужен скорее для статуса, чтобы родительскую гордость потешить, покрасоваться от случая к случаю. Скорее всего, даже не ребенком, а своим родительским талантом и воспитанием. Мол, вот я какой родитель, золотой прямо! Да и на таких детей обычно у родителей далеко идущие планы с детства. Не всегда, может, с детства, а с того момента, как для родителя эти планы становятся выполнимы. А что, в принципе, всех, наверное, всё устраивает.

Вообще-то мой папа или мама тоже при желании могли бы, как бы это выразиться, сотворить из меня круглую отличницу. Но, видимо, ни мне, ни им это совершенно не надо. Мне — потому что это всё глупо, на мой взгляд, а моим родителям... Не знаю, наверное, им всё равно. И в нашей семье почему-то так сложилось, что родителям больше нравится не хвастаться умной дочерью, а ругать глупую. Почему бы нет? В каждой избушке свои погремушки. Так ведь? Грустно, чёрт побери! Не от того, что я не отличница, мне начихать на это, грустно от другого. Я бы очень хотела, чтобы мои родители, нет, не совсем так, моя мамочка гордилась бы мной.

У папы на стадионе теперь живут солдаты. Их прислали к нам в город, чтобы они поддерживали в нём порядок: патрулировали, следили за обстановкой, пресекали мятежи повстанцев. Подразумевается, что эти солдаты должны помочь жителям Уцика, защищать их. Но, честно говоря, многие жители сами теперь против солдат. Всё смешалось в городе: коренные жители многие уехали, а те, что приехали на их место, кажется, и сами не прочь установить новые порядки и с пренебрежением относятся к солдатам. Непонятно, что именно происходит в городе: одни говорят так, другие — совершенно противоположное. А толком никто ничего не знает на самом деле.

Два дня назад мы как-то все вместе ехали на папиной машине с дядей Садиром. Он забрал нас из дома и должен был отвезти к Наде, но по дороге папа попросил заскочить ненадолго на работу. И вот когда мы уже почти подъехали к его работе, к входу, заметили, что недалеко, через забор перелезли две девушки и побежали прочь, в другую сторону. Папа тут же поспешил на стадион. Минут через двадцать он вернулся. Мама спросила:

— Что случилось? — ведь было сразу понятно, что что-то произошло там внутри.

— Да, шлюхи! — в сердцах коротко ответил папа, но потом, чуть успокоившись, добавил: — Эти девки надоели уже, постоянно их от солдат отгоняем, ни стыда ни совести у них. Прямо сами к ним лезут, напрашиваются.

Дядя Садир тоже решил высказаться:

— Честное слово, что за люди? Хоть за волосы их от солдат оттаскивай!

Вот это да! Меня потрясло увиденное. Что же это такое происходит? Там живут солдаты, и к ним через забор пролезают разные девушки. Как же так? Их все видят! Разве им не стыдно? И что они потом говорят, когда их спросят: «Что вы тут делаете?» Надо будет обязательно рассказать об этом Катьке.

Дома я пыталась прислушиваться к разговорам родителей, чтобы постараться наконец-то разобраться в происходящем в городе. Но, по правде сказать, и они мало что понимали. По крайней мере, мне так казалось.

— Вить, ну что там, солдаты-то что говорят? Что происходит? Им же объяснили всё, рассказали. Что дальше будет?

— Рая, им ничего не объяснили, направили сюда и всё, без объяснений. Сказали делать так-то и так. Скажут патрулировать — патрулируют, скажут бежать — побегут, стоять — будут стоять.

— Ну что ты болтаешь? Как, совсем ничего не говорят?

— Говорят, что и все. Можно подумать, им там много чего разъясняют.

— Ну а ты сам как думаешь?

— Рая, ты дура, что ли? Чего тут думать? Солдаты у меня на работе теперь живут, тебе этого мало? В городе стреляют, меня подсаживают сволочи разные, уже в открытую.

— Да, это я знаю, Витя. Я про то, что со стороны-то, может, чего подробнее скажут. А начальство их что говорит?

— Исполняют приказ.

Незнайка заболел, не ходит в школу. А накануне нам удалось немного поговорить с ним. Я не говорю ему о том, что мы хотим уезжать из города. Ведь это ещё не решено на сто процентов, и с домом пока неясно. Да и так, настроение по этому поводу не очень. Но всё же нам пришлось затронуть эту тему, дело в том, что мы с ним нечаянно стали свидетелями разговора двух старшеклассниц в коридоре.

— Нина, это кошмар! У нас во дворе такое рассказывают, говорят, дядя Гена в больнице. Он от нас через три двора живёт. Просто шёл вечером, и там компания то ли бандитов, то ли повстанцев что-то выясняли, и его задели.

— Чёрт знает что такое, хоть на улицу не выходи...

Мы с Незнайкой переглянулись. Он, чтобы поддержать меня, чтобы я не расстраивался, улыбнулся мне. А я, совершенно неожиданно для себя, вдруг выпалила:

— Знаешь, а я ведь ничего в этом не понимаю. Пыталась понять, но не получается. Почему многие уезжают, если они ничего не сделали плохого?

— Это нормально, Линда, не надо переживать об этом. Так всегда бывает. В начале всё вроде бы ясно и понятно, есть белое и чёрное. Это не только здесь, это всегда и везде. А потом проходит немного времени, и всё смешивается между собой. Нет уже ни белого, ни чёрного, а только серое.

— Спасибо, что объяснил.

— Нет, это не объяснения, это мои мысли. И не более. Главное, чтобы ты не думала о плохом.

Я улыбнулась в ответ Незнайке.

— Жизнь продолжается, всегда и везде. Это главное, — сказал он.

— Да, это главное.

Тем временем дома у нас случились большие перемены. Вернее, не совсем у нас дома, а именно с тетей Любой. Мамочка больше не хочет ездить к ней. Мамочке удалось прочитать, что же такое было написано на листке у тети Любы, с которого она заговаривала воду перед тем, как растопить в ней воск. Просто тетя Люба один единственный раз забыла перевернуть этот листок текстом вниз, как она делает обычно и всегда. И мама поняла, что это простая молитва, довольно распространенная.

— Линда, ты только представь, — говорила она мне потом, — я думала, там слова какие-то важные, заклинанье, а это она обычную молитву прочитает на воду, и всё. Я тоже так могу. Сама буду вас очищать теперь.

Да, теперь мамочка зла на тетю Любу, она как будто прозрела в одно мгновение, как она сама заявляет.

— А сколько денег она с меня захапала! Вот же стерва, обманщица! И вообще, ее расклады — вранье.

— Мам, я тебе говорила, что она про Надю неправильно сказала.

— Знаю, доченька. Вот мать твоя дура была. Знаю почему, это она мне и делала гадости всякие. Чтобы я к ней ходила как придурочная, деньги ей отваливала. Всё, хватит, теперь эта лавочка прикроется! Пусть других дур ищет.

— Мам, ты сама ее всем расхваливала на работе.

— Дура, дура была. Вот же сучья порода, это она мне сама и делала. Ну, тварина, берегись теперь! Пусть все твое говно тебе же и вернется. Чтобы сколько денег ты у меня захапала, столько тебе на лечение пошло, и еще в сто раз больше! Говна кусок! Сама даже печенькой ни разу моих детей не угостила. Крахоборша!