Глава 45

Валет пик — это пустота, дама пик — злость. Девятки — это любовь, а вот какая любовь, надо смотреть на масти. Мамочка гадает сама себе, у нее стало получаться все лучше и лучше. Когда она делает себе расклады, я обычно нахожусь рядом, слежу за мамой. Она говорит, что вышло. И, наблюдая за ней, я тоже научилась понимать значение некоторых карт. Я даже не запоминала их специально, это получилось как-то само собой. Мама гадает и Элле, когда она приходит к нам. Обычно в таком случае мама и Элла отпрашиваются с работы и приходят домой после обеда, как раз когда и я возвращаюсь со школы. Мама тогда и братика забирает пораньше.

Вот и сейчас они тоже вернулись пораньше, попили чай, и мама стала гадать Элле.

— Смотри, видишь, это мужчина, он стоит поперек тебе и твоему мужу.

— Это его отец, урод! — пояснила Элла.

— Да, он взрослый уже. Он хочет, чтобы вы разошлись.

— Сука! Я это знаю, чувствую. Я ему не нравлюсь.

— Вот видишь, восьмерка пик — скандал. Ругаться будете.

— Он мужа настраивает, надоел уже. Что делать мне, Раечка? О, видит Бог, как я мучаюсь в этой семье. Кретины!

— У меня ладан остался, я тебе сейчас его дам немного, придешь домой, сделай, как я тебе скажу…

Вообще-то моя мамочка стала гораздо увереннее себя чувствовать в колдовстве. Вот, даже гадая Элле, она правильно понимает карты, дает советы. И, кажется, моей маме нравится все это, это состояние.

— Ах, Эллочка, родная моя, знаешь, сколько я натерпелась, сколько я прошла всего? Не знаю, как я выжила после всего. Мне и до сих пор гадости всякие делают. Раньше я всего боялась, а сейчас нате, выкусите! — Мама скрутила фигу и показала её кому-то перед собой.

— Понимаю, Раечка, понимаю. У тебя была такая свекровь. Ведьма самая настоящая. Моя, правда, не лучше, хоть и молчит почти всегда. Вот, знаешь, Рая, молчит, а я прямо чувствую, как она меня ненавидит. У неё ненависть из глаз светит. Ты всё правильно сказала, свёкор мне поперёк дороги, поперёк моей жизни стоит. О, Господи, что мне делать? За что мне это всё? — Элла немного всплакнула.

Мне было интересно наблюдать за мамой и Эллой. Но иногда становилось всё равно. Через некоторое время я уже хорошо знала, что скажет Элла, знала, что она снова будет жаловаться на семью мужа, виня их во всех своих бедах.

Вадим разводит нутрий. Он построил для них вольеры в саду у бабули. Правда, их не очень много, но наблюдать за ними увлекательно. Когда нутрии едят, они обхватывают кусочки овощей своими лапками и жуют. Они совсем не агрессивны, если их специально не дразнить, не нападают. Мне даже удается их немножечко погладить: для этого я привстаю на цыпочки и перегибаюсь через стенку вольера. Они мне кажутся очень миролюбивыми. Я помогаю Вадиму и бабуле ухаживать за ними.

Папа до сих пор не может простить Вадиму этих нутрий. Дело в том, что папа раньше тоже держал их, разводил и сам шил шапки из них. Я припоминаю то время. Тогда у нас в бане, в большой ванне, отмокали подолгу шкурки убитых нутрий в каком-то растворе. После этого шкурку нутрии надо было натянуть на треугольный, или, скорее, трапециевидный деревянный каркас. Честно говоря, помню все не очень хорошо. Потом папа вычищал, выделывал их, и шкурки становились мягкими. У папы были разные картонные выкройки-заготовки для шапок, по ним он раскраивал шкурки нутрий и сшивал их. Ну а после шапка была готова, папа продавал их. Не сказать, что он занимался этим всерьез, скорее как хобби. Не знаю, но где-то, наверное, должны были сохраниться эти деревянные каркасы. Может быть, их сложили на чердаке?

Так вот, папа часто рассказывал об этом Вадиму, о своём увлечении, показывал свою шапку и говорил, что сшил её собственноручно. И вот в один ужасный для папы день Вадим объявляет, что тоже хочет заняться нутриями. И подошёл он к этому делу основательно. Построил им небольшие, но удобные вольеры, внутри них — деревянные ящики, но это ещё не всё. Если мой папа шил свои шапки просто дома, за столом на кухне или в гостиной, то Вадим соорудил себе целую мастерскую. Для этого он вычистил и освободил от всякого хлама подвал. Подвал у бабули большой, простирается по всему их дому. Он, конечно, занял не всё пространство, но довольно большое. Поставил в том месте большой стол, стулья, там же хранились каркасы разных форм. А со временем приобрёл большую швейную машинку, сначала он пользовался бабулиной. Его машинка отличалась от обычной, домашней. Так сразу и не разберёшься. Постепенно Вадим наловчился, набил руку, шил шапки, а затем и шубы. Женские шубы, полушубки из нутрий. Для своего производства Вадим приобретал шкурки других нутрий, потому что своих ему уже не хватало.

Папа был очень расстроен таким поворотом событий. Хоть он и вроде бы поддерживал Вадима, желал ему удачи и хвалил его работу, я точно знаю, что в глубине души считал его предателем. Сколько раз я слышала, как он жаловался маме:

— Неуч, маменькин сынок. Хорошо так на всё готовое. Я сам всего в жизни добился. А он? Мамочка ему и там помогла, и здесь: «На, Вадимушка, тебе нутрий, на мой сад, на мои деньги, мой подвал». Да ещё батрачит на него.

— Она всегда Вадима любила больше, — поддержала его мама, — хотя только его одного и любила.

— Мудак! — не успокаивался папа.

Да, конечно, безусловно, бабуля во многом помогла Вадиму и помогает сейчас. Но ведь Вадим сам шьёт эти шапки и шубки. Сам научился, он их продаёт, зарабатывает на этом денежки. Ведь и Сачок помогает папе, разве не так? Папа уже и позабыл, когда в последний раз заходил в сарай. Даже сейчас, когда появилась Мария и папа обижается на Сачка из-за своей мамы, Сачок всё равно исправно следит за хрюшками. Папа говорит, что Вадим ничего не добился в жизни сам, а он, папа, добился. Но ведь мы тоже живём в доме его мамы. Хотя, может быть, мне чего-то неизвестно? Я ни разу не видела, чтобы папа давал денег своей маме или Сачку, а что они ему давали, я видела много раз. Может быть, папа делал это тайно? Папа и с мамой ругается постоянно из-за денег, он называет её транжирой, а она папу — крохобором, но это ещё не самые обидные ругательства.

Да, папа делал ремонт в доме, я это помню. У нас на кухне красивый голубой с бирюзовой каёмкой кафель, он мне очень нравится. Он сделан не по всей кухне, а только там, где кухонные шкафы, уголком. Папа его укладывал раза три, по-моему. А дело всё в том, что моей маме казалось, что он уложил его неровно. Первый раз она сказала папе:

— Витя, неровно.

— Рая, да ты посмотри, как красиво, твой муж — мастер на все руки!

— Витя, неровно! — раздражённо повторила мама.

Я тщательно присматривалась после маминых слов, но не заметила ничего такого. Только в одном месте несколько плиток кафеля были сдвинуты на два-три миллиметра. Но это можно заметить, если тщательно приглядываться. Это же пустяк. "Подумаешь!"

— И что мне теперь делать? — спросил папа недовольно.

— Переделай.

— Охренела? Тебе надо — ты и переделывай.

— Это моя кухня, я на ней готовлю. Сделай как надо!

— Нет! — папа был категоричен.

Но папе всё же пришлось переделывать кафель, так как этим же вечером мама разбила его молотком.

— Сука!

— Витя, переделай!

— Хер тебе! — сопротивлялся папа.

Но переделал. Потом ещё раз, так как маме снова показалось, что он уложен неровно. И она снова его разбила.

Нечто похожее было и с ремонтом в гостиной. Когда родители думали, как сделать в ней ремонт, папа предложил оформить её зеркалами. Но это только так называлось "зеркалами", на самом деле зеркал там не было. Я, по правде, не понимаю, зачем это так называлось. Но суть ремонта заключалась в том, чтобы одну треть стен от пола оклеить обоями, затем провести реечку, приделать её по всей получившейся каёмке. А стены сверху тоже обклеить обоями, но, вырезав из них длинные прямоугольники с подрезанными уголками, наподобие трапеции, что ли. И обвести эти фигуры теми же реечками, что и низ стен, сделать окантовку. А оставшееся пространство покрасить в, как выразилась мама, "темно-белый" цвет.

— Может, бежевый? — предложил папа.

— Нет, это темно получится.

— Добавим в белый немного золотистого.

— Не знаю. — Мама долго пыталась объяснить папе, какой цвет она подразумевает на самом деле.

— Ладно, я понял.

Но, как выяснилось в дальнейшем, ничего он не понял. Маме ремонт совершенно не понравился: все эти прямоугольники, реечки. Но главное не это. В целом, всё же, работу она одобрила, но цвет стен её просто бесил.

— Это не тот!

— Тот! Ты мне его и показывала.

— Я что, дура, по-твоему?

— Иди на хрен! Я и так замудохался.

Тогда мама не разбивала стены молотком, но взяла краску золотистую, с розоватым отливом, ту, которой папа разводил белую краску, чтобы придать ей нужный оттенок, и закрасила этой краской стены. Получились какие-то странные знаки.

— Дура! Я вообще не буду больше красить! Пусть остается! — злился папа.

— Не крась, даже так лучше смотрится, чем твой уродский ремонт.

Но, конечно, папа всё перекрасил. И не один раз. Мама снова рисовала загадочные знаки на стенах. Потом ей надоело, и стены наконец-то оставили в покое. Но, на мой взгляд, сейчас цвет стал немного темнее, чем был в первый раз. Хотя мама сказала: «Вот так светлее, наконец-то».