Да, я был послан сюда богиней, и никакой это не сон. Как легко было бы написать, что мне все это приснилось! Многие так и делали. Однако я уверен, что богиня не снилась мне, ибо она-то меня и разбудила.

А до ее появления мне снился сон о любви, и у женщины в этом сне были волосы цвета воронова крыла, а может, мне так казалось при лунном свете. Глаза ее горели желанием, она сама льнула ко мне, направляла меня. В темных и спокойных водах озера отражались тысячи звезд; на его берегах мужчины в рогатых шутовских масках совокуплялись с женщинами в венках из виноградных лоз; гремели бубны и тамбурины.

А потом я проснулся.

Та черноволосая женщина мгновенно исчезла, музыка смолкла. Мое рассеченное ухо горело. Вокруг высились темные мрачные скалы, воздух был холодный, влажный, в нем чувствовалось приближение зимы и снегопадов. Я слышал бормотание ветра среди дубов, и мне вдруг показалось – не знаю почему, – что ветер высказывает вслух мысли самого Зевса, верховного бога, которому мало дела до простых смертных. Мне показалось, что бог этот безумно зол и черные мысли обуревают его – ветер будто повторял все время одно-два слова, точно призывая кого-то к мести.

Я сел, и ночь тут же стала самой обычной. Ветер продувал насквозь дубовую рощу; молодая луна висела низко на западе. Где-то вдалеке завыл волк. Руки и ноги мои сводило от холода и неподвижности, однако я не стал снова укрываться плащом – напротив, у меня возникло желание немедленно встать и бежать, спасаться от грозной опасности. Я уже не помнил, от чего, собственно, бежал в горы, от чего спасался, но все сильнее ощущал неведомую угрозу. Я потянулся и увидел у своих ног этот свиток; я еще помнил, как засунул его в укромное место среди камней.

Я хотел поднять его и охнул от ужаса, чуть было не закричав во весь голос: я стоял на самом краю пропасти. Всего несколько минут назад я спал здесь, ни о чем не подозревая, хотя любое движение могло бросить меня в этот бездонный колодец! Пропасть была так глубока, что дна ее не достигали ни серебряный свет луны, ни сияние звезд. Весь дрожа, я бросил туда камешек и прислушался, но так ничего и не дождался, напрасно напрягая слух и слыша лишь тяжкие удары собственного сердца.

Хотя мой камешек так и не достиг дна той пропасти, в глубине ее вдруг что-то шевельнулось. Стены-то в ней, по крайней мере, были, и по этим стенам метались странные белые и светло-зеленые проблески, не слишком яркие и какие-то далекие. Порой они напоминали муравьев на стенах запечатанной гробницы, порой будто перелетали бесшумно с одной стены на другую подобно летучим мышам, поблескивая и мерцая.

– Ты бы, конечно, и так нашел меня, – сказал вдруг кто-то у меня за спиной, – но я пришла сама.

Я обернулся и увидел девушку лет пятнадцати, сидевшую на камне. Ее наряд был соткан из мрачноватых осенних листьев, желтых, зеленоватых, красно-коричневых, а чело украшала диадема с черным камнем. Хотя сидела она спиной к лунному свету, я мог ясно видеть ее лицо: оно напоминало лицо голодного и больного ребенка, как у тех девочек и мальчиков, что торгуют собой в нищих кварталах больших городов.

– Скоро ты удивишься тому, что произошло с твоей книгой, – сказала она. – Я сохраню ее для тебя; но теперь возьми свой свиток и уходи от моего порога.

Когда она говорила, мне было страшнее, чем на краю пропасти; возможно, если бы не страх, я бы не подчинился ее приказу.

– Я уже свернула твой пергамент, причем очень туго, и связала бечевкой; там же и твой стиль. А теперь сунь свиток за пояс. Тебе придется немало потрудиться, прежде чем ты снова начнешь делать записи.

– Кто ты? – спросил я.

– Называй меня Девой, как называл во время нашей с тобой первой встречи.

– Так ты богиня? Я не думал…

Она горько усмехнулась:

– Что и боги вмешиваются в войну людей друг с другом? Теперь уже не так часто. Но Незримый слабеет, а мы стали достаточно сильны. Мы никогда не исчезнем полностью из вашей жизни.

Я склонил перед ней голову:

– Как могу я служить тебе, Дева?

– Прежде всего отпусти рукоять меча. Поверь, против меня твой меч бессилен.

Я опустил руку.

– Во-вторых, поступай так, как велю тебе я, и облегчишь мне заботу, которую, желая помочь матери, я взяла на себя. Ты, конечно, не помнишь, однако некогда я дала тебе обещание: вернуть тебя к твоим прежним друзьям.

– Значит, ты проявила бо́льшую доброту, чем я того заслуживал, – сказал я, заикаясь от вспыхнувшей в сердце радости.

– Я делаю это ради своей матери, а не ради тебя. И ты вовсе не должен благодарить меня. Как и я ничем тебе не обязана. Если бы ты позволил Пасикрату побить тебя, как и прочих рабов, моя задача была бы куда легче.

– Я не раб, – возразил я.

Она снова улыбнулась.

– Как же так, Латро? Значит, ты даже и не мой раб?

– Я твой верный слуга и последователь.

– И, как всегда, велеречивый. Запомни, Латро: никто из людей не может сравниться с богами. Даже в лести и фальши.

– Ты говоришь, что некогда пообещала отправить меня к моим близким. Если это обещание было фальшивым, лучше убей меня сразу.

– Обещание свое я сдержу, – сказала она и облизнула пересохшие губы. – Но я голодна. Чем ты одаришь меня, когда я исполню твое желание, Латро? Увижу ли я гекатомбу, когда сотня быков исходит дымящейся кровью на моих алтарях?

Я покачал головой.

– Я бы и рад был сам перерезать глотки всем этим быкам, да еще и пел бы при этом, да только их у меня нет. Нет и денег. Все, что у меня есть, – при мне, ты это видишь сама.

– Ну да, книга, меч, пояс воина, сандалии и рваный хитон… И, разумеется, твое тело, но его я у тебя не попрошу: все равно оно скоро станет моим. Ну а скажи, готов ли ты положить на мой алтарь все остальное?

– Все, что ты захочешь!

– И даже Ио?

– Кто такая Ио? – спросил я.

– Рабыня. Говорит, что твоя. Ну что, отдашь мне ее по собственной доброй воле?

Я с трудом заставил себя кивнуть.

– Только сперва покажи мне ее, богиня.

– Ах вот как? Ладно, я не стану просить у тебя Ио. Не стану просить и твою книгу, и меч, и все остальное. Я облегчу тебе задачу: подари мне волка.

– Всего лишь волка? – Душа моя встрепенулась от радости. – О, как ты великодушна, как милостива!

– Так многие говорили. Да, я прошу всего лишь волка. Однако волк этот посвящен моей матери, и ты тоже знал бы о нем, только ты все забываешь. Итак, я сама позабочусь, чтобы вы с ним встретились, и помечу его своим знаком, чтобы ты мог отличить его.

– И об этом я не забуду?

Она указала пальцем: там, передо мной и встающим солнцем, высился холм, однако я сразу понял, что волк – за этим холмом.

– Летом дни были длинными, и вечерняя заря встречалась с утренней. Но теперь дни становятся все короче; когда снова завоют волки, ты не забудешь ни меня, ни мои слова. И вот что еще помни: когда волк бросится на тебя, ты не испугаешься. Это он и есть.

– С радостью выполню твою волю!

– Ну, не то чтобы с радостью. Особенно когда время придет. А теперь ты прежде всего должен вернуться к стенам, от которых бежал, причем до восхода солнца. Успеешь?

– Но уже заря, – сказал я. – Разве я могу бежать так быстро? Я бы побежал, если б мог.

– Враги жаждут твоей крови. Будь осторожен. Когда взойдет солнце, тебе встретятся женщина и ребенок, идущие рука об руку. Отдай свой меч ребенку. Понял?

– Я так и сделаю.

– А когда отыщешь того волка, схвати его за ухо, быстро перережь ему горло и произнеси мое имя. Ступай. Когда сделаешь, что я велела, исполнится и мое обещание.

Город был едва виден где-то на западе, однако я почему-то хорошо различал его серые стены, насупившиеся сотнями башен над лагерем осаждавших. Я бросился бежать, и город скрылся из виду. Я скользил по камням, огромными прыжками пересекал покрытые жнивьем поля и действительно очень быстро оказался среди знакомых палаток.

Воины пробуждались ото сна; хрипло играли трубы; люди потягивались, зевали, надевали латы, опоясывались мечами, брали в руки копья и щиты с изображением перевернутого быка, знака Афин, и строились; их неровные ряды окриками подравнивали эномотархи[163]. Кое-кто с любопытством посматривал в мою сторону, и я помахал свитком над головой, чтобы считали, что я просто гонец; никто не остановил меня.

Пробежав лагерь насквозь, я оказался в предместьях Сеста, где раньше во множестве располагались жилые дома и торговые ряды. Теперь все было сожжено – не знаю, осаждавшими или осажденными. Повсюду высились боевые башни и крытые повозки, осадные насыпи из земли и бревен. На каждом шагу путь преграждали груды камней и черепицы на месте рухнувших строений. Я заметил в развалинах щербатый котелок, рассыпавшуюся нитку коралловых бус и задумался о горькой судьбе живших здесь несчастных женщин, которых, скорее всего, никогда не увижу.

Вскоре я оказался на расстоянии полета стрелы от городской стены, о чем меня вежливо предупредил лучник сверху, а потом выстрелил. Стрела просвистела у самого моего лица и воткнулась в потемневшую землю, так что я покрепче засунул свиток за пояс и снова бросился бежать.

Солнце было уже довольно высоко, а ведь Дева сказала, что я должен отдать свой меч ребенку, «когда взойдет солнце». Это представлялось мне совершенно невозможным, но я все бежал, точнее трусил, огибая крепость по периметру в поисках женщины с ребенком.

Мне очень хотелось бежать поближе к стене, чтобы как-то сократить путь, однако в меня еще два раза выстрелили лучники со стены и промахнулись, но их тяжелые стрелы воткнулись в землю почти у самых моих ног.

Я проделал уже половину пути вокруг города, когда наконец увидел их – женщину в пурпурном одеянии и девочку в рваном сером пеплосе. Они шли рука об руку в тени под стеной и так близко от нее, что сверху их легко могли бы забросать камнями.

Вдруг лежавший на земле раненый воин вскрикнул и бросился на меня с мечом. Я подивился его мужеству, ибо у него по локоть была отрублена левая рука и кое-как наложенная повязка вся пропиталась кровью. Однако нужно было защищаться, и я выхватил меч, не успев даже вспомнить слова Девы, которая, возможно, хотела, чтобы я сразился с этим одноруким без оружия.

Наверное, это было бы справедливо – после такого ранения он, конечно же, был слишком слабым соперником. Я не стал с ним сражаться и подбежал к женщине с ребенком. Повернув меч рукоятью вперед, я протянул его девочке.

Она взяла его сразу и охотно. Но, обернувшись, я увидел, что однорукого воина уже преследуют другие. Один из преследователей упал – стрела вонзилась ему прямо в горло, – но двое других успели схватить однорукого, вырвали у него меч и отшвырнули оружие прочь. Солнце уже заливало все вокруг своими золотыми лучами, вынырнув из-за городской стены и высоко поднявшись над нею – точно взошло второй раз за день.

И тут со стены на нас бросились воины – со щитами и в латах. Они окружили нас и втащили в какую-то дверь, так глубоко утопленную в стене, что она была совершенно незаметна снаружи. Дверь отворилась, и мы оказались в осажденном городе. Двух-, а то и трехэтажные дома теснились вдоль узкой улицы; многие из них примыкали к крепостной стене. Наши захватчики ничем, казалось, не отличались от тех, с кем мы воевали против них; однако попадались в Сесте и совсем не похожие на эллинов воины, с черными, а не русыми, курчавыми бородами и в просторных штанах – желтых, синих или зеленых.

Нас отвели в цитадель, потом женщину от нас отделили, а меч отняли. Сейчас мы с Ио (ибо девочка оказалась той самой маленькой рабыней, которую Дева просила принести ей в жертву) сидим взаперти и под охраной, и я по ее настоянию пишу свой очередной отчет.