Глава 59

Дарина

Сидим на крыше, молча смотрим на закат и пьем по очереди тоник из банки. Грейпфрутовый, мой любимый. Ринат запомнил — приятно.

Мы не виделись почти неделю. Он попросил не обижаться. Сказал, что ему нужно побыть одному. Я не обиделась, но было стремно. Боялась, вдруг решит, что все это ему ехало-болело? Ведь фактически из-за меня ушел от матери к отцу. И я — как напоминание.

Все-таки мать есть мать, как ни крути. Иногда я тоже злюсь на свою, но не могу представить себя на месте Рината. Ну вот взяла бы моя и устроила такую же подлянку, чтобы он сам от меня отказался. Заплатила бы кому-нибудь за подставу. Что бы я сделала?

Нет, я просто не могу представить, чтобы моя мама пошла на такое. Отец… ну, в принципе, могу допустить, но только не мать.

Он позвонил через два дня после той сцены, сказал, что надо поговорить. Я хотела отказаться, но стало любопытно: что скажет. Все-таки надеялась смутно, что не безнадежен. Встретились в кафешке на Невском. Выглядел он плохо, словно постарел лет на пять.

— Дань, — сказал, не глядя на меня. — Я должен попросить у тебя прощения. За то, что не сразу поверил.

Все эти дни я держалась, но после этих слов растащило до слез. От обиды.

Поверил — ну спасибо, папа. Не сразу. Сначала ведь надо было разобраться, правда?

— Ладно, — махнула рукой, — проехали. И что дальше?

— Ничего. — Он все так же смотрел в сторону. — Если ты про Румию, то я…

— Что? Понять и простить?

— Нет.

— Да ладно! — Я позорно шмыгнула носом. — Неужели порвал с ней?

— Да.

Я не знала, что сказать. Вроде как должна была обрадоваться. Но… нет. Потому что все равно все плохо. Уже все стало плохо, и обратно этот фарш не провернуть. Дурацкая фраза, но верная. Его подружка умудрилась превратить все в фарш, и я не знала, что будет дальше. Что он с ней порвал — это их проблемы. Меня волновало только одно: как все будет у нас с Ринатом. Хотя нет, у мамы с его отцом тоже как-то все притихло. Это тоже беспокоило. Она только-только оживать стала.

— Пап, можно тебя кое о чем попросить? — сказала, дотронувшись до его руки.

— Да? — Он наконец посмотрел на меня.

— Найди нормальную женщину, ладно? Для себя. А не назло кому-то.

— Я… — начал возмущенно, но тут же сдулся, сник. Вздохнул тяжело. — Хорошо, Даня. Еще раз прости.

И вышло так, что он признал мои слова — что замутил с ней назло. Вот только кому? Маме? Отцу Рината — по старой памяти?

Да не все ли равно? Полюбасу горько и противно.

Разговаривать больше было не о чем, сослалась на срочные дела и ушла. Вечером рассказала маме, та только усмехнулась:

— Значит, что-то нормальное в нем еще осталось. — И тут же добавила: — Но он меня другим удивил. Тем, что позвонил Тимофею и спросил, могла ли в принципе Румия такое устроить. Он — позвонил Осокину!

— Капец, — только и смогла сказать я.

Как говорится, со дна постучали.

С Ринатом мы все это время переписывались, но довольно сдержанно. О чем-то совершенно нейтральном. Я чувствовала, что настроение у него хуже некуда. И как же больно было, чем ничем не могу помочь.

Сегодня утром он написал и предложил встретиться. Гуляли на Петроградке, сидели в кафешках, разговаривали — снова о чем-то отвлеченном. А напряжение между нами становилось все сильнее. У меня даже ноги замерзли, несмотря на жару. Казалось, Ринат оттягивает момент, чтобы попрощаться. Совсем. Он хоть и говорил, что отношения между нашими родителями никак не повлияют на наши с ним, но кто мог предположить, что получится вот так.

Хотелось сказать: ну давай уже, не тяни, нет больше сил.

— Пойдем на крышу? — предложил Ринат. — У нас в парадной открыта дверь на чердак. Замок сломан. Здесь недалеко.

Вообще-то я побаиваюсь высоты, но разве могу признаться? И на крыше никогда не была. Любопытно.

— Пойдем, — кивнула неуверенно.

Они с отцом живут теперь в старом доме недалеко от «Петроградской». Зашли в парадную, поднялись пешком на пятый этаж, потом еще на один пролет к чердачной площадке. Дверь и правда оказалась открыта. На чердаке темно, свет только из крошечных окошек. Я чуть не упала, Ринат взял меня за руку. По металлической лесенке поднялись к окну — или к двери? — на крышу. Выбрались — и вот сидим теперь, смотрим вниз.

На душе так тяжело, словно камень тянет вниз — к краю, огороженному хлипкой решеткой. Вниз — на асфальт мрачного двора-колодца.

— Рин, — не выдерживаю наконец, — если хочешь что-то сказать, лучше скажи.

— Хочу…

Он смотрит на меня, и я готова надавать себе по мордасам.

Ну зачем, зачем? За язык тянуло? Пока молчал, можно было еще надеяться, что все выдумала, сама себя накрутила. А теперь…

— Дана, я люблю тебя!

Что?! Мне послышалось? Кажется, нет. Выдыхаю так, словно сидела, напыжившись, минут пять. И вдыхаю, как будто вынырнула с глубины.

— Господи… — наклоняюсь лбом в колени. — А я все это время с ума сходила. Думала, что…

Поднимаю голову, натыкаюсь на его взгляд, понимаю запоздало, что ждет ответа.

— Рин… — прислоняюсь к его плечу. — Я тоже тебя люблю. Я просто боялась, что ты решил со мной порвать. Ну… из-за всего этого.

— Дурочка! — Он обнимает меня, целует в висок. — Я еще тогда это понял. Когда увидел тебя с Лешим. Испугался за тебя. Понял, что любого за тебя в клочки порву. Только мне надо было… не знаю… чтобы вся эта муть осела. Не хотел говорить в таком настроении.

Как все-таки бывает! Кажется, что хуже уже ничего случиться не может. И вдруг словно на качелях подбрасывает — высоко-высоко. Здорово, что сказал это здесь, над городом. Почти в небе.

Сидим, целуемся. На губах привкус грейпфрута — сладкий и одновременно с горечью. Совсем как то, что с нами происходит. Но теперь я верю, что все будет хорошо.

Обязательно будет!