Хлоя Лиезе — Однажды влюбившиеся вдвойне пугливы

(Сёстры Уилмот #3)

Невезучие влюблённые узнают, что тренировка романтики приводит к идеальному счастливому концу в этом пикантном ретеллинге «Двенадцатой ночи» Шекспира.

После разбитого сердца Джульетта Уилмот, в прошлом безнадёжный романтик, отказалась от любви. Но когда ей представляется шанс вновь вернуться к романтике (чисто ради тренировки) с великолепным, недоступным для неё парнем, с которым она то и дело случайно сталкивается, это ощущается как знак от вселенной.

Тихий, стеснительный Уилл Орсино знает, что на его горизонте не предвидится «и жили они долго и счастливо». Проблема в том, что ему нужно жениться ради семейного бизнеса. Смирившись с неизбежным, но не питая уверенности в своей способности очаровать жену, он не может отказаться, когда судьба вручает ему привлекательную, недосягаемую женщину, которая то и дело встречается на его пути и предлагает ему помочь понять основы романтики.

Джулс и Уилл оба не ищут любви и потому соглашаются, что они идеальная пара, чтобы потренироваться в романтике. Вот только тренировки в совершенстве приводят к неоспоримому влечению. Их некогда разбитые сердца вдвойне пугливы, но возможно, в их будущем всё же предвидится счастливый конец.

Пролог. Джульетта

Декабрь

Паб напоминает калейдоскопическое пятно, пока я кружусь с поднятыми руками и бокалом виски в руке. Тёплый золотистый свет отражается на мокрой от пота коже толпы. Витражные бра заливают комнату туманным радужным сиянием. Блестящая красная гитара вокалиста и звенящие тарелки барабанщика сверкают в свете софитов, пока музыка кавер-группы гремит в моём теле.

Я не планировала быть втиснутой в толпу танцующих и мотающих головами людей. Я просто собиралась заскочить выпить, а потом вернуться в шотландский коттедж, в котором пряталась с тех пор, как на прошлой неделе перелетела через Атлантику, отчаянно желая сбежать от своей разрушенной жизни дома — это награда за то, что я наконец-то приняла душ, оделась во что-то помимо пижамы и вышла из дома.

Но как только я открыла дверь, меня сразу же привлёк причудливый, очаровательный паб, и я сказала себе, что, возможно, немного задержусь, чтобы окунуться в его атмосферу. Затем кавер-группа заиграла культовую песню The Proclaimers — I'm Gonna Be (500 Miles), сразу после того, как я опрокинула в себя свой первый стакан виски, а бармен молча подвинул мне ещё один.

Знак свыше. «Останься ещё ненадолго».

Эта песня всё ещё играет, удовольствие небольшой толпы заразительно, всё в пабе максимально переполнено красками и энергией; громкая, весёлая музыка вытесняет горе на задворки моих мыслей. В течение трёх с половиной восхитительных минут я танцую и пою, и впервые с тех пор, как всё полетело к чертям, я действительно верю в то, что мои сёстры, мои друзья, мои родители продолжают твердить мне — что со мной всё будет хорошо, что однажды я исцелюсь от боли осознания, что мужчина, за которого я планировала выйти замуж, был жестоким абьюзером.

Но затем песня заканчивается, и радость покидает меня так же быстро, как стихает музыка в комнате, и её место занимает что-то ужасное.

Песня о любви.

Со стоном я допиваю остатки своего виски. Все начинают разбиваться на пары. Руки обвивают талии, ложатся на плечи. Тихий смех и долгие поцелуи. Я поворачиваюсь, пытаясь найти просвет в толпе, тропинку, чтобы проскользнуть мимо людей и сбежать, но я в ловушке. Может ли этот момент стать ещё хуже?

Несмотря на то, что я пытаюсь не обращать внимания на слова, текст этой новой песни откладывается в моём мозгу. И вот мой ответ — момент может стать хуже, потому что это не просто песня о любви. Это грустная песня о любви.

— Чёрт возьми, — бормочу я, разворачиваясь, чтобы попытать удачи и пробраться сквозь пары, окружающие меня с другой стороны.

— Уфф, — я натыкаюсь на чью-то очень твёрдую грудь и вздрагиваю, не только от нашего столкновения, но и от ощущения мягкой фланели под моими ладонями, от слабого запаха чистого мыла с травяным ароматом.

Медленно мой взгляд поднимается выше, выше, ещё выше... У меня отвисает челюсть.

Передо мной стоит очень высокий, очень привлекательный мужчина. Я ошеломлённо смотрю на него.

Мужчина смотрит на меня в ответ. Большие, мудрые, кошачьи глаза с серебристыми крапинками. Длинный прямой нос, точёные скулы. Остальное — тайна, скрытая под густой бородой и волосами, которые мягкими волнами ниспадают на плечи.

Мои мысли разбегаются в разные стороны — бледная, покрытая веснушками кожа на его шее, виднеющаяся из-под расстёгнутого воротника рубашки; чистый, травяной аромат, исходящий от него — но, наконец, я останавливаюсь на самой важной детали: его волосах. Его великолепных волосах. Цвета полированной меди в тени, но с золотисто-бронзовым отливом в свете ламп паба.

Я сжимаю руки в кулаки, пока ногти не оставляют полумесяцы следов на ладонях. Он похож на героя романов о горцах, вырванного из прошлого и облачённого в современную одежду.

Романы о горцах — моя слабость.

Как и рыжеволосые.

Он медленно протягивает руку, в невысказанном приглашении, которое, я готова поклясться, я слышу кристально ясно в своей голове. «Потанцуешь со мной?»

Моё сердце бешено колотится в груди, по венам курсирует нервозность. Помешанная на любовных романах, опытная сводница, ветеран флирта, я привыкла переживать такие моменты. Но с тех пор, как я рассталась со своим бывшим и осознала, что рисовала его в своём воображении сквозь розовые романтические очки, вместо того чтобы видеть его таким, какой он есть на самом деле, я потеряла уверенность в этом. Я сомневаюсь в себе.

Взволнованная, с колотящимся сердцем, я делаю шаг к нему. Но вместо того, чтобы взять его за руку, я протягиваю ему свой стакан с виски. Может быть, я проверяю его. Может быть, я проверяю себя.

Уголок его рта чуть заметно приподнимается — намёк на улыбку? — когда он берёт бокал, легко протягивая одну длинную руку мимо пары, чтобы поставить его на барную стойку. Затем он просто подходит чуть ближе и снова протягивает руку.

Моё сердце бешено колотится в груди.

«Это не входило в план», — шепчет нервный голосок у меня в голове. План состоял в том, чтобы делать маленькие шажки. План состоял в том, чтобы перестать прятаться в коттедже, уплетать песочное печенье и пересматривать «Дрянь». План состоял в том, чтобы выбраться куда-нибудь, пропустить пару стаканчиков и вернуться домой без происшествий.

Танец с красивым незнакомцем, от которого у меня замирает сердце, определённо можно назвать «происшествием».

Я приказываю своим ногам уйти, а телу — отступить. Но я не сдвигаюсь ни на дюйм. Я просто смотрю на него, в эти широко раскрытые глаза цвета шалфея с серебром, которые не отрываются от моих. Боже, они такие красивые, обрамлённые едва заметными складочками в уголках, как будто он всю жизнь проводит на улице, щурясь от солнца.

— Ты бы... — его голос выводит меня из транса. Мои ресницы трепещут, когда я моргаю и слегка покачиваюсь, низкий, насыщенный рокот его голоса волной отбрасывает меня назад. Он прочищает горло. — Ты бы… хотела танцевать?

Переваривая его слова, я осознаю сходство его произношения гласных с моим.

— Подожди, — я наклоняю голову. — Ты американец?

Он кивает.

Что ж, вот и накрылась медным тазом моя фантазия о горцах. Что, честно говоря, к лучшему.

Он хмурится, вглядываясь в выражение моего лица.

— Что-то... не так?

— Просто из-за рыжих волос и, — я обвожу рукой его тело, которое выглядит так же впечатляюще, как и ощущается — длинноногое, широкоплечее, обтягивающее линялыми джинсами и тёмно-зелёной фланелевой рубашкой в клетку, закатанной до локтей, — твоего телосложения, и, ну, места, где мы находимся, я подумала, что есть большая вероятность, что ты местный. Я имею в виду, ну знаешь, шотландец.…

Он прочищает горло и опускает взгляд в землю.

— Нет, я просто приехал погостить.

— Я тоже.

Меня охватывает облегчение. Мы оба здесь случайно, мимоходом. Что плохого может быть в танце с красивым незнакомцем, которого я больше никогда не увижу? Я говорю себе, что это вряд ли можно квалифицировать как «происшествие».

— Что ж, тогда, если твоё предложение ещё в силе, — говорю я ему, улыбаясь шире, чем когда-либо за последние недели, с тех пор как всё развалилось на куски, — я бы с удовольствием потанцевала.

Он ничего не говорит в ответ, но его прикосновение тёплое и уверенное, когда он обхватывает мою руку своей, притягивая меня ближе. Наши тела соединяются, по мне пробегает жар, и всё, что в последний месяц приглушалось моей печалью, пробуждается к жизни.

Наши груди соприкасаются, бёдра тоже. Его рука нежно обвивает мою талию и притягивает к нему. Моя рука ложится на его крепкое плечо.

Его пристальный взгляд скользит по моему лицу, волосам, глазам, губам, словно запоминая меня.

Румянец заливает мои щёки.

Я делаю медленный, успокаивающий вдох. Не нужно превращать это во что-то романтичное. На самом деле, нет вообще никакой необходимости впадать в романтику, потому что именно так я попадаю в беду — моё любящее любовные романы, наивное, оптимистичное, по-дурацки надеющееся сердце упрямо видит вещи такими, какими я хочу их видеть, а не такими, какие они есть. Это ошибка, которая так дорого обошлась мне с моим бывшим. Я не собираюсь повторять эту ошибку снова.

Мне нужно разорвать этот пузырь очарования, разрушить волшебство момента.

— Итак, — я прочищаю горло.

Он пристально смотрит на мои губы. Затем тихо произносит:

— Итак.

Я прищуриваюсь, притворно сердито глядя на него снизу вверх.

— Предполагается, что ты должен мне помочь, а не просто повторять то, что я сказала.

Он всё ещё смотрит на мои губы. По моему телу разливается очередная волна тепла.

— Я не очень разговорчив, — признаётся он и ловко разворачивает нас, благополучно уводя меня с пути танцующей пары, которая увлеклась поцелуями в ущерб своему равновесию.

Он снова смотрит в мою сторону, его взгляд останавливается сначала на моих губах, затем на глазах. Он смотрит на меня так долго, что я чувствую, как каждый волосок на моём теле встаёт дыбом.

— Ты пялишься на меня, — шепчу я.

Он громко сглатывает, не сводя с меня пристального взгляда.

— Прости. Этого... трудно не делать.

Мой румянец становится ярче, и я улыбаюсь шире, наклоняясь к нему, словно цветок, тянущийся к солнцу. Я впитываю его, его мягкий, чистый аромат; каждый потрясающий оттенок его волос — киноварный, красновато-коричневый, золотисто-каштановый — как танцующие языки пламени костра.

— Что ж, я тоже буду просто смотреть на тебя, — говорю я ему. — Тогда мы будем квиты.

Он издаёт тихий смешок, мягко вырывающийся из него порывом воздуха. Я улавливаю в его дыхании запах дымчатого виски, вторящий моему собственному. Как ни странно, меня утешает, что в этом плане мы одинаковы — двое пока что одиноких людей, которые полагались на несколько порций виски, чтобы добраться сюда.

— Кто ты? — спрашивает он, и в его голосе слышится удивление. Кончики его пальцев скользят по моей пояснице, когда он прижимает меня к себе.

Дерзкий трепет пробегает по мне, когда я смотрю на него, на этого красивого незнакомца, и желание теплом и тоской разливается по моим венам. Я думаю о том, каким освобождающим мог бы быть сегодняшний вечер, если прожить его во лжи. Быть не Джульеттой с разбитым сердцем, а кем-то другим, даже не прежней собой, какой я была раньше, а кем-то новым, кем-то лучшим. Неужели это так плохо — хотеть провести ночь, наслаждаясь его взглядом, его прикосновениями, его интересом, не беспокоясь о сложностях или последствиях? Одна ночь, чтобы забыть о том, через что я прошла?

— Виола, — говорю я ему.

Это не ложь. Моё полное имя Виола Джульетта Уилмот. Меня назвали в честь моей бабушки по отцовской линии, Виолы Уилмот, женщины с характером, чьё присутствие было настолько внушительным, что мысль о том, чтобы я носила её имя в детстве, вызывала смех. К тому времени, как она умерла, я уже так долго была Джульеттой или Джулс, что это стало единственным именем, которое ощущалось правильным.

Но сегодня вечером я обращаюсь к своей тёзке, призываю своё внутреннее пламя, набираюсь храбрости, которую, как я боялась, после расставания я потеряла навсегда.

Он изучает меня, повторяя моё имя.

— Виола?

— И всё, — говорю я ему, говорю себе. Сегодня я Виола. Смелая и наглая.

Пока он смотрит на меня сверху вниз, прядь огненных волос падает ему на лоб, на глаза. Глаза, которые наблюдают за мной, любопытные, добрые. Это ощущается таким естественным — протянуть руку, прежде чем он успеет смахнуть волосы с его лица. Кончики моих пальцев гудят от ощущения его тёплой кожи, прохладных шелковистых волос. Его глаза прикрываются от моего прикосновения, словно ему так же приятно, как и мне.

— А ты кто? — тихо спрашиваю я.

— Уилл, — выдыхает он, когда я заправляю ему волосы за ухо и замечаю вставленную в него берушу. Меня абсурдно восторгает тот факт, что беруша ярко-розовая.

— Уилл, — повторяю я. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, глядя на него и произнося это имя вслух. Оно ему подходит.

Он открывает глаза, когда я провожу пальцами по его волосам, завивающимся вокруг уха. Его щёки становятся того же цвета, что и беруши в ушах.

— Тебя это беспокоит? — спрашиваю я его, проводя пальцем по раковине его уха. — Шум здесь?

Он смотрит на меня, как мне кажется, целую вечность. У него перехватывает дыхание. Наш танец замедляется до едва заметного покачивания.

— Да, — наконец говорит он.

— Я понимаю, — говорю я ему, улыбаясь. — У моей сестры похожее отношение к звуку; ну, для неё важна скорее сложность звука, чем уровень шума, но...