Елена проснулась с камнем в груди и болью в сердце. Вылезать из постели совершенно не хотелось. Прячась под одеялом, пытаясь забыться, она оттягивала тот момент, когда надо будет вставать и продолжать как-то жить с тем, что произошло. Ах, если бы можно было проснуться вчера и прожить день заново. Хотя бы изменить последние минуты ужасного дня с того момента, как она появилась на мосту. Тогда она поддалась безрассудному порыву — хватит смертей, я спасу всех — вступила в переговоры, перелезла через ограду, переборола страх высоты, но…

Она добралась до квартиры только под утро. До последнего надеялась, что Варю выловят из реки, спасут, она окажется жива. Но чуда не произошло, Варвара Тимофеева погибла.

Зачем она рассказала ей про принца, которого не существует? Зачем поделилась взбалмошными мечтами, к которым Варвара отнеслась серьезно, и когда поняла, что в ее жизни этого не случится, отправилась в смертельный полет.

Елена говорила о себе, призналась в сокровенном, подтвердила, что мечты сбылись. Так и есть, она не обманула. Но умолчала, что помимо прекрасных минут она прошла через боль измены и мучительный развод, у нее была ненужная связь с подлецом, который ее шантажировал, что свое женское счастье она обрела спустя долгие годы, вернувшись к почти позабытой юношеской любви. Да и то в их отношениях полно шероховатостей, куда же без них.

Нужно было рассказать и об этом. Надо было внушить запутавшейся одинокой женщине, что у той все обязательно наладится, несмотря ни на что. Жизнь в двадцать пять только начинается.

Теперь Елена убедилась, что Варвара никого не убивала, она не Живорез. Ее беда в ее болезни. Психическое расстройство, скорее всего, было спровоцировано несчастным детством.

Варя ненавидела одного единственного человека — дядю Колю, заставлявшего ее сидеть в песочнице, пока он развлекался с ее мамой. А когда мама получила ожог, он выкинул их, как хромую собаку, и забыл. Но она помнила, рубец на ее душе не заживал.

Наверняка брошенная женщина настроила дочку против Васильева. Варвара повзрослела и захотела отомстить, но долго не решалась. Душевные метания лишь раскачивали ее психику. А когда появился маньяк, убивающий чиновников, она рассчитывала, что тот доберется до Васильева и покарает его.

Но этого не случилось. И произошел срыв. А Елена не смогла найти нужный подход, чтобы спасти девушку. Она стояла рядом и не догадалась, не успела…

— Прости, я хотела, как лучше. Прости, — вырвалось у Елены.

Дверь в комнату распахнулась. Елена увидела Марата. Он вошел, сел на кровать, взял ее руку и прикрыл своими ладонями.

— Не хотел тебя будить, ждал, — признался он.

— Вчера… — начала объяснять она.

Но он ее остановил:

— Я все знаю. Ты ни в чем не виновата.

Елена вспомнила, что отправила Марата в Ярославскую область.

— Ты вернулся?

Марат наклонился и поцеловал ее в лоб:

— Я тебе не снюсь, — заверил он и тихо добавил: — Я люблю тебя. Очень.

У Елены кольнуло в памяти вчерашнее: «Чтобы он шептал: я люблю тебя, а я могла промолчать, но так чтобы он понял, что я тоже люблю его».

«Я никогда ему не говорила, что люблю, но хотела слышать эти слова. Я эгоистка», — подумала она и вспомнила, как уже взрослым Марат написал краской на асфальте под ее окнами «Я люблю тебя». На сердце потеплело — сумасшедший. И разлилось теплом — любимый мой.

И вновь она ничего не сказала в ответ, но промолчала так, что у него не осталось сомнений.

Ей стало легче. Камень вины свалился с души, уступив место профессиональным заботам.

— Что ты узнал? — спросила она, выбираясь из-под одеяла.

— Ты даже не раздевалась, — укоризненно покачал головой Марат, заметив, что она спала в верхней одежде. И сказал, как отрезал: — Ничего не скажу, пока не приведешь себя в порядок и не позавтракаешь.

Бодаться характерами не было ни сил, ни желания. Елена покорно поплелась в ванную, сбросила одежду и встала под душ. Вода унесла усталость, вернула свежесть и веру в себя. Ей стало легче.

После душа, обмотав голову полотенцем, она вошла на кухню. Стол ломился от тарелочек и пакетиков с едой.

— Откуда? — удивилась Елена.

— Заехал по пути в ресторан. Время уже обеденное, взял все, что было.

— И не притронулся?

— Ну, понимаешь, — Марат мялся и голодными глазами смотрел на стол. — Ты говорила про семейные ценности. Еда сближает, и все такое.

— Да ешь ты наконец! Знаешь, как приятно смотреть на сытого мужчину, — призналась она и тихо добавила, — когда он твой.

Они сели за стол. Голодный муж ел быстро и много, она неспешно и избирательно.

Когда Марат насытился, она кивнула:

— Теперь рассказывай.

— Смотался, куда нужно, переговорил со всеми, кем можно, некоторых пришлось будить.

— Это ты умеешь.

— Картина получается следующая.

Валеев освободил центр стола и объяснял, двигая столовые приборы.

— Семья Токаевых путешествовала на автомобиле по Золотому кольцу. Их было трое. — Марат показал вилку и две ложки: большую и чайную, комментируя: — Отец, мать и восьмилетний сын. Представь: вечер, сильный дождь, узкая трасса, они едут по своей полосе, а им навстречу летит «мерседес» с мигалкой.

Три столовых прибора, в руке Марата, натолкнулись на большую кружку и рассыпались. Марат взял большую ложку и отложил в сторону.

— Его жена погибает сразу. Мальчика с тяжелой черепно-мозговой травмой доставляют в реанимацию районной больницы, подключают к аппарату искусственной вентиляции легких. — Марат передвинул чайную ложку к солонке. — Туда же привозят Токаева. Он тоже без сознания, с травмой головы и переломами ребер.

Вилка переместилась к грязному блюду из-под салата.

— Кошмар, — вырвалось у Елены.

— Это только начало кошмара. Под утро Токаев приходит в себя. Ему сообщают о смерти жены. Сын лежит где-то в соседней палате. Токаев способен передвигаться и хочет увидеть сына. — Марат стал двигать вилку вокруг тарелки. — И в этот момент — бац! — на этаже гаснет свет. Медсестра включила чайник, ветхая проводка не выдержала нагрузки.

— Но уже утро, в больнице светло.

— Электричество — это не только освещение, но и работа аппаратуры.

— А резервное питание? — начала догадываться Елена.

— Генератор в больнице в таком состоянии, что на его запуск требуется час и хороший механик. Аппарат вентиляции легких должен был переключиться на работу от собственного аккумулятора, но тот давно неисправен. — Валеев кувырнул солонку рядом с чайной ложкой. — Пока разбираются с коротким замыканием, сын Токаева умирает.

Марат вздохнул, поднял чайную ложку и положил ее рядом с большой и накрыл салфеткой. Вилка в его руке стала метаться между тарелок по всему столу.

— Токаев воет от боли, обвиняет персонал, готов расправиться с главврачом. Главврач женщина, она клянется, что сто раз сообщала в облздрав о неисправности проводки и плохом оборудовании. Показывает Токаеву письма на имя чиновника Локтева.

— Давай угадаю, — прервала его Елена. — Локтев — первая жертва с отрезанными пальцами?

— Да. Он распорядился потратить бюджетные средства не на закупку оборудования для районных больниц, а на служебные автомобили для чиновников и ремонт их кабинетов.

— Прекрасно, — язвительно прокомментировала Елена. — В шикарно обставленном кабинете Локтев и встретил свою смерть.

— Так и было. — Марат с размаху ткнул вилкой в пирожок. — Кровь за кровь.

С минуту оба смотрели на торчащую вилку.

— Все-таки месть, — пробормотала Елена.

Марат взял соседний пирожок, откусил разом половину и, запивая чаем, сказал:

— Главврач мне по секрету сообщила, что в тот день в ее больнице пропали ампулы с наркозом. Было подозрение на Токаева, но она замяла инцидент, тем более, что он дал согласие отправить сердце сына в Москву для трансплантации. Подписал все бумаги.

Елена подняла карандаш, лежавший на столе, сжала его, словно приготовилась писать, внимательно рассмотрела и задумчиво промолвила:

— Три пальца, которыми держат ручку. Ими можно убить пациента, украв деньги, а можно спасти смертельно больного, подарив сердце. Для этого требуется всего лишь поставить подпись.

— У чиновника оттяпали именно эти три пальца, — подтвердил Марат.

Елена сменила карандаш на нож:

— Не могу понять Токаева. Одной и той же рукой он отнимает жизнь и спасает кого-то.

— Серьезная травма головы, что ты хочешь.

— С непредвиденными последствиями. Что-то переклинило.

— Я еще не все рассказал. В добавок ко всем бедам полиция предъявляет Токаеву обвинение, что в аварии виноват именно он. Не уступил дорогу транспорту с мигалкой. Чиновник, спешивший в Москву, отделался ушибами, его водитель порезал лицо, но от материальных претензий оба отказались. Типа, проявили благородство. Однако Токаева обязали компенсировать стоимость разбитого «мерседеса», а это ого-го какая сумма.

— Ясно почему он невзлюбил чиновников.

— Гибель близких плюс издевательское обвинение. Если бы со мной случилось такое, не уверен, что поступил бы иначе.

— Он отомстил Локтеву, и не попался, мог бы остановиться.

— Отомстил за смерть сына. А за смерть жены?

— Чиновник в «мерседесе», — кивнула Елена. — Кто он?

— Пока не знаю, в протоколе его имя не фигурирует. Даже номера «мерседеса» не попали на фотографии. Их сразу сняли. Единственная зацепка — фамилия водителя. Но очень зыбкая.

— Почему?

— Потому что Кузнецов. Ни имени, ни возраста. Представляешь, сколько таких?

— Это сейчас неважно. Главное нам известно, Живорез — это Токаев.

— Будем брать?

— Не имею права, я отстранена. Нужно доложить Кулику, не по телефону, лично.

Она сбросила полотенце, пощупала мокрые волосы, расстроилась:

— Даже фена нет. — Махнула рукой, оделась и окликнула Марата: — Поехали.

Тот продолжал сидеть за столом, что-то доедая. Вытер губы, развернулся к ней.

— Никуда я тебя не пущу, простудишься. А Кулик пусть сам сюда едет.

Пресекая возможные возражения, он позвонил полковнику, представился и сразу бухнул:

— Я знаю, кто Живорез.

— Что ты можешь знать, капитан, — не сдерживая ехидства, усомнился Кулик.

— Спросите Петелину, если мне не верите.

— Где она?

— В ванной.

— Кто Живорез?

— Ваш подчиненный.

— Кто?! — повысил голос Кулик.

— Это не телефонный разговор. Приезжайте.

И положил трубку. Елена оценила наглую уверенность, с которой говорил Марат, и подняла в знак одобрения большой палец вверх.

Следователь по особо важным делам приехал не сразу, но и не заставил себя долго ждать. Его недовольный взгляд красноречиво говорил: у меня полно забот, и, если меня сорвали зря, мало не покажется.

Он вошел в квартиру, встал в центре комнаты, ощупывая взглядом то одного, то другого. В конце концов он выбрал для разговора Петелину, но предупредил:

— У меня мало времени. Если это опять, как вчера с Тимофеевой…

Елена начала подробно пересказывать то, что узнала от Валеева. Кулик ее перебил:

— Я приехал, чтобы узнать имя.

— Ну, хорошо, сразу к выводу. Серийный убийца — Давид Токаев. На этот раз без ошибок.

Кулик поморщился и потребовал:

— Какие доказательства?

— Арестуйте его, и он признается. Токаев демонстративно казнит чиновников, рассылает фотографии со смыслом — значит, хочет выговориться.

— А если нет?

— Начните разговор с первого убийства. Его Токаев совершил два года назад в Ярославской области. Отомстил за смерть сына, покарал чиновника облздрава Локтева. Материалы я пришлю.

— Почему я не в курсе? — вскинул бровь Кулик.

— Потому что не дослушали. Убийство не включили в серию, потому что первый раз он отрезал только три пальца и не подбросил фотографии Высоцкого. Через год во Владикавказе Токаев совершил аналогичное убийство. Снова чиновник, снова три пальца, снова перерезанная артерия, и вот там впервые замечена фотография Высоцкого. Но на фото не обратили внимание, убийство быстро списали на ликвидированных бандитов.

— И давно ты об этом знаешь? — лицо полковника помрачнело, как грозовая туча.

— Про убийства несколько дней, но…

— И молчала! — взорвался Кулик. Его глаза сначала расширились затем сузились: — Ох, Петля, какую игру ты ведешь? Хочешь сама раскрыть дело, а меня выставить дураком? Не выйдет!

— Я хотела разобраться.

— Ты скрывала важные сведения. Это саботаж! — Кулик активно жестикулировал руками, наступая на Петелину. — Последний раз напоминаю, что ты отстранена, а рапорт о твоем неполном соответствии мне осталось только подписать.

Пред взором Елены промелькнули пальцы разъяренного Кулика. Подписать, мысленно повторила она. Именно с этим борется Живорез. Росчерк пера — это чья-то трагедия. На этот раз угрожают ей. Подпись начальника — и конец ее карьере.

— Желаю успеха, товарищ полковник, — ледяным голосом процедила она и указала на дверь.