Памяти Олега Хандуся
В один из прекрасных дней этого жаркого лета я отложил в сторону надоевшую книжку из серии «Пламенные революционеры секса», рассказывавшую о поучительном занозистом пути боевой хохочущей саламандры сексомагии — Эдди Лимоноffе, и вышел на улицу с желанием наконец-то устроиться на работу.
Стенд службы трудоустройства висел на углу улицы имени Радио Люксембург. Я подошел к нему и внимательно проглядел все объявления. Некоторые, правда, прочитать не удалось, вывешены они были давно, и со временем бумага покоробилась; объявления свернулись в кокон — тугой и бледный; ну, а на остальных было: спичечная фабрика приглашала девушек работать спичкоукладчицами, макаронной фабрике требовались фасовщицы, организации «Бочкотара» был срочно нужен укупорщик вручную.
Туда я и поехал. А чтобы не скучать в дороге, купил в газетном киоске «Красную звезду». Пока ехал автобус до нужной остановки — я просмотрел газету. Много места в ней занимала статья, критиковавшая недостаточную разработку военно-патриотической темы в школьном букваре: «О ракетах стратегического назначения в букваре ничего не говорится, — возмущался автор, — а ведь это главная ударная сила нашей Армии!»
Организация «Бочкотара» находилась на окраине города, сразу за полуразрушенным бывшим женским монастырем — теперешним складом горюче-смазочных материалов. Я шел мимо старых, уходивших в землю домов; шел, посматривая по сторонам, замечая то тут, то там пристроенную разными способами бочкотару — ящики из-под марокканских апельсинов, уложенные заботливой и аккуратной рукой; из бочкотары были дворовые столы и двери на сортирах, скамеечки для посиделок и собачьи будки; по всему было видно: с бочкотарой работали настоящие мастера. Я шел поучиться у них мастерству укупорки и складирования, шел посмотреть на их не заемный, никем не пережеванный опыт жизни, познать всю натурфилософию их недвусмысленного существования в среде профвзносов и плодово-ягодных бутылок. Я надеялся разобраться легко и правильно.
Старорежимной напряженной кирпичной кладки здание с узкими стрельчатыми окнами — бывшая частная балетная школа, где в далеком критическом прошлом — большие залы, блестящие глубокие зеркала. С приходом новых, энергетически пропитанных времен все было перестроено в отдельные нумера, новых акробаток стали звать — мадам, пока внезапно не высохли и обмелели зеркала. Тогда нумера превратили в кабинеты, в них повесили один и тот же портрет. Надолго здесь поселилась организация, ничего не хотевшая иметь общего с недавним прошлым, кроме, понятно, здания.
Я поднимался по чисто выметенной лестнице с продавленными, как старый диван, ступеньками, хранившими в своей памяти эхо множества шагов: помнили они упругие пуанты балерин? Сбитые каблуки черных лодочек мадам-с? Лакированные туфли всяких прощелыг и перерожденцев? Растоптанные казенные сапоги курьеров? Шаркающие подошвы несправедливо обиженных?.. Может, и помнили, но это была немногословная память...
Среднего роста лысоватый человек с набухшим дремотным лицом встретил меня в отделе кадров. Я сказал ему все, что хотел, и, ожидая ответа, оглядел стены кабинета. На них висели графики грузооборота и перевозок, разные инструкции в черных рамках, огнетушитель, плакат, клеймивший многоженство, и репродукция картины «Всюду жизнь».
— Ну что, — сказал начальник отдела кадров, глядя на меня, — давайте ваши бумаги, люди нам нужны.
Я не знал, что делать, документов-то с собой не было.
— Смелее, — сказал начальник, — смелее, что там у вас в руке, давайте сюда!
И я протянул ему газету.
— Та-аа-к, — довольно сказал он, — что тут... Ага, «Звездочка»! Хорошо, хорошо, — приговаривал он, разворачивая и переворачивая газету.
— Я, признаться, тоже люблю «Звездочку», хочу вот статью им послать, на днях написал... Тема нужная, социально острая: «Необходимость войск ситуационного контроля для улучшения управления Центральным округом». Да, знаю, что интересно, но немного еще нужно поработать...
Я рискнул его перебить:
— Кстати, о моей работе...
— Да, — кивнул он, — пойдешь в цех, спустишься в подвал, там — укупорка на Крайний Север. Туда и требовался человек. Ну, а на месте тебе все покажут. Возьми газету.
Спустившись на первый этаж, я через внутреннюю дверь попал на территорию организации. Начиналась сразу за дверью и уходила в горизонт широкая бесконечная аллея передовиков производства. На аллее не было ни души. Желтый сухой песок скрипел под ногами, кусты шиповника, ровные и подстриженные в начале, через несколько метров поднялись, разбросали ветки в стороны, росли дико и нетронуто. Песок постепенно терял желтизну, становился серым, нога тонула в нем по щиколотку. Через шаг я погрузился в него по колено. Здесь он был свинцово-серым и неприятно попахивал. Я вытащил ногу, но другая поехала вниз, я не удержался и упал, правая рука ушла в песок по локоть, пальцы наткнулись на что-то. Я выдернул находку — это была пустая бутылка из-под вина «Анапа Рислинг». Я повертел ее, поскреб ногтем бледную, поеденную временем этикетку: древний исчезнувший сорт! Прощальный привет с пирушки отцов, с чем сравнить тебя нам, несолоно хлебавшим...
Я забросил бутылку в кусты и пошел дальше, приспосабливаясь к песку и напевая слышанную когда-то песенку: «Споем дружней о счастье наших дней!» — и с этой песенкой шел и шел по аллее, пока не споткнулся.
Чертыхнувшись, присел, разгреб руками песок: я споткнулся о рельс, притопленный в песке, ржавый и мертвый.
Я поднял глаза и увидел далеко стоящий эшелон, почти на линии горизонта. От сильного напряжения в глазах пропала четкость, но я видел, что словно бы порывы шквалистого ветра раскатывали в разные стороны вагоны — один за другим, и через минуту все было кончено: очистилась до голубизны безоблачного неба перспектива, и только одна темная точка тревожила зрачок — она надвигалась, наливаясь силой и быстро увеличиваясь в размерах, — катящийся по рельсам вагон стремительно сближался со мной.
Я отпрыгнул в сторону от предполагаемой колеи, и вовремя: он ходко прошел мимо, угрюмый и наглухо закрытый. Я проводил его взглядом и все же не уловил мига, когда он сошел с рельсов. Облако песочной пыли закрыло его, заглушило скрежет стали колес о песок.
Когда же оно улеглось, скособоченный вагон давно и плотно стоял в песке. И я лишь скользнул взглядом по надписи мелом на его боку: «Fiambres»[5]. Я потерял к нему интерес. Меня манила очищенная перспектива и стук молотков, хлесткий и злой. Стук был внутри открывшейся перспективы, в центре ее виднелось здание из плит, около которого громоздились готовые к отправке контейнеры.
Не успел я осмотреться, как из цеха выбежали три мужика в одинаковых бледно-синих рабочих комбинезонах с выцветшим, набитым большими буквами трафаретом «Hudsucker Ind.» и, громко матерясь, засуетились, тщетно стараясь поднять жестяный ящик с надписью «Шурави марг».[6]
— Эй, давай помогай, чего стоишь! — вдруг заорал мне один из мужиков.
Но едва я взялся за ящик, они, как по команде, бросили его, закурили сигареты и, встав в кружок, начали обсуждение какой-то телесерии. С телесерии они перешли на баб. Один похвалился несомненным достоинством новой подруги, показывая размеры ее жопы тем способом, каким обыкновенно рыбаки показывают размеры пойманной рыбы; другой говорил о непреходящей ценности шаров, вживленных ему в армии; третий обновил эту тему историей про соседа, недавно вернувшегося с глухой сибирской зоны и из баловства приживившего там себе мышиные ушки на «это дело», сейчас, мол, все бляди города пишутся к нему в очередь, уши эти к тому же еще и шевелятся там... Мужики засмеялись, а я, оставив неподъемный ящик в покое, прошел в цех.
Цех был заставлен пустыми контейнерами, бочкотара валялась под ногами, а то, что ранее казалось стуком молотков, на деле было стуком костяшек домино. Играла вся бригада: одни наблюдали за игрой, другие, те, что на кону, — бросали хвастливые фразы: «Не с кем сыграть, нет в цеху игроков!», но как только они проигрывали, так сразу начинали укоризненно пенять друг другу: «Как же ты не дал конца? — А ты зачем четыре пусто поставил? Поторопился ты четыре пусто поставить..» Играли они, конечно, виртуозно, за много ходов вперед просчитывая варианты, выбирая оглушительный верняк, и кончали с тремя на руках, кладя фишку к фишке так, как каменщик кладет, притирая, кирпич к кирпичу.
— У тебя, что ли, «Прима Ностальгия»? — неожиданно обратился ко мне один из игроков.
Я покачал головой:
— Не курю, — и спросил его: — Как пройти на укупорку?
— Это по лестнице вниз, в подвал, — сказал он, катая пальцами сигарету, протянутую ему соседом, и закричал, вникая снова в игру: «Голым, голым кончай!»
В углу цеха, рядом с бумажными мешками, набитыми мусором, был вход в подвал: в бетонном полу зиял провал с торчащей арматурой и круто уходящей в темноту сомнительной лестницей.
Я начал спускаться, лестница расслабленно заскрипела, от громкого хохота я вздрогнул, нога промахнулась мимо перекладины («голым, голым кончил!») и я чуть не слетел вниз, но удержался и продолжил осторожный спуск.
Тусклая лампочка горела перед дверью с надписью: «Укупорка на Крайний Север». Я облегченно вздохнул и открыл дверь.
Огромный плохо освещенный подвал напоминал вздувшуюся от ботулизма банку; сквозь него, по центру, тянулась провисшая широкая лента конвейера, она тихонько волоклась куда-то в темноту. Теплая большая капля воды упала мне на лицо. Я посмотрел вверх: где-то там проходили еле видимые огромные проржавевшие трубы. Единственная яркая лампочка горела над столом, за которым играла бригада укупорщиков. Несколько человек шумели на весь подвал; стук костяшек домино и громкий разговор подвели меня к столу.
«Что же ты, махновец, невкипишь, пусто четыре поставил! — сокрушался один из игроков, — что же ты наделал! Как теперь рыбу делать?!»
Спорили за столом и на более отвлеченные от игры темы. Так, молодой укупорщик горячо убеждал своего старого и седого товарища в том, что некая Люська-контролерша — целка. Старый был настроен более скептично и недоверчиво качал головой, толкуя про какое-то ведро, пролетающее где-то со свистом.
Я представился мужику с повязкой на левой руке «Бригадир». Он сдержанно кивнул и после нескольких минут сосредоточенной игры сказал, что если есть вопросы, я могу ему их задать.
— Откуда берется груз для укупорки? — спросил я бригадира, подсчитывавшего очки у партнеров.
— У нас он уже на ленте, а кто его ставит... Да брось ты! — закричал он. — У вас двадцать семь, че ты дупль-то прячешь?! У нас двадцать три... Да зачем тебе это знать, лишнее это, присаживайся, отдыхай пока.
Я присел на деревянную скамейку, достал из кармана газету, купленную утром. Сидевший рядом пожилой укупорщик покосился и сказал:
— У меня тоже есть газета.
Он вынул откуда-то из-за пазухи свою газету и, читая, громко выражал одобрение написанному:
— А вот, мужики, статья «Торговцы кровью», а вот — «Планы мировой войны», да, сильно нынче пишут в газетах!
Я посмотрел на его газету — она была грязно-желтая, как песок на аллее передовиков, и сильно мятая, возможно, от тщательного чтения.
Мужик вслух прочитал стихи, заканчивающиеся строчкой: «Но звери попали в капканы Ежова!». Я попросил у него газету. Он предложил поменяться:
— Дай-ка мне свою, а ты мою возьми, на!
И мы обменялись газетами. Его газетой была «Правда» за тридцать седьмой год.
На ленте конвейера стояло несколько больших ящиков, открытых сверху. Двое проигравших нехотя встали и пошли к конвейеру. Я за ними. Мы взяли молотки, влезли на ленту, я заглянул в ящик — он доверху был набит школьными тетрадками. Я переворошил верхний слой тетрадок, они все были надписаны: фамилия, имя, класс, школа, город. Раскрыв одну я понял, что это сочинение по книге президента. Взял другую — там было то же самое.
Укупорщики быстро заколотили ящики, повесили какие-то бирки. Лента шла пустая и они, спрыгнув с нее, ринулись к столу. Но я увидел еще один ящик, выплывавший из темноты. Я крикнул им. Они мне в ответ: сам давай, делай красиво, учись!
Я был деловит и собран, все делал, как они, и получалось неплохо. Увидел сбоку дыру, прикрытую старой мешковиной, потянул сгнившую мешковину, она лопнула и из дыры вывернулась загорелая мускулистая рука с черными вздутыми венами и наколкой на бицепсе: «Склонен к побегу».
За столом мой рассказ выслушали спокойно. Поднялся один — посмотреть.
Рука висела, слегка подрагивая и покачиваясь. Укупорщик прочитал наколку, покачал головой и забросил руку обратно в ящик. Забил дыру. Постоял, подумал и добавил пару гвоздей-соток. Он не уходил, шла партия ящиков и вот уже все укупорщики слаженно возились с ними.
У меня дрожали руки, я не решался брать молоток, но меня позвали.
— Иди сюда, — сказал бригадир, — подавай мне доски, мы враз все оформим!
Я с опаской посмотрел, ну, а что в этом? В этом были рулоны ватмана, чертежи, толстые папки с документами. Я взял первую попавшуюся папку, развязал тесемки и, подумав, что это, пожалуй, диссертация какая-то, листанул наугад страницы, наткнулся на «Приложение», там значилось: военные карты и карты Таро Тота, географические карты СССР и США, Японии и Китая, докладные записки разных институтов, протоколы закрытых заседаний депутатских групп, годовые подписки журнала «Партийная архитектура», ноты симфонии «Vae solis». Я пролистал дальше и нашел название этого труда: «Щупальца Кальмара», а ниже было пояснение — «План тайного и внезапного переноса нашего строя на их материально-техническую базу». Мне захотелось подробнее ознакомиться с этим трудом, но жестко акцентированный голос бригадира вернул меня на ленту конвейера.
— Посмотрел? — спросил он, недобро щурясь. — Теперь иди вон туда и жди меня, поговорим о ненужном твоем любопытстве и о секретности в работе.
Я стоял и ждал его. Ему оставалось сделать десятка два шагов, но поговорить нам не удалось. Поток воды обрушился на нас. Стеклянная стена проливного ливня, настолько густого и плотного, что я увидел в нем свое растерянное отражение — разделила нас. Откуда-то послышались слабые крики и пропали. Я заметался, потерял ориентировку и сунулся, спасаясь от дождя, в ящик, стоявший на конвейере. Пока влазил, заметил, что лента движется. В ящике было сухо, сквозь доски протекала вода, но незначительно. Я лежал на чем-то ворсистом, надежном. Оказалось, на солдатской шинели. «Вот кстати, — подумал я, — вымок, насквозь вымок...» Я надел шинель и сразу стало хорошо, тепло... На какое-то время я забылся, а очнулся, когда услышал характерный перестук колес поезда, идущего по железке. Подбирая полы шинели, я вылез из ящика и оказался в сумрачном помещении. Это был вагон. Я бросился к дверям, ломанул их плечом, но они были закрыты наглухо. Хотелось плакать. Я сел на пол, всхлипнул, и услышал негромкий голос:
— Ну что ты, браток? Ниче... Все будет хорошо, не грусти.
Глаза привыкли к сумраку вагона, и я увидел их. Несколько человек в шинелях, на нарах, в глубине вагона.
Один из них снова приободрил меня, посоветовал застегнуть шинель. Чьи-то руки опустили к моим ногам плотно набитый сидор.
— Вот и порядок, — сказал тот, с негромким, похожим на отцовский голосом. — Сейчас я за тебя спокоен. Боекомплект у тебя на руках. А то без пайка-то куда хужее, верно?
И я согласился.
Он попросил спички, я знал, что у меня нет спичек, но для уважения — тщательно пошарил в карманах, вытащив попутно газету.
— А-аа... свежая? — обрадовался он.
— За тридцать седьмой год, — сказал я.
— Это понятно, — сказал он, — а число?
И я не уловил в этом его вопросе ни иронии, ни насмешки. Я не ответил.
— Ты почитай, почитай, — попросил он, — вон и ребята послушают.
К нам уже подсаживались.
Я прищурился: «Выродки!», — начал с выражением.
— Не то, не то! — с мукой в голосе сказал он. — Как там на фронтах?
— На фронтах?! — повторил я. — На фронтах... Сейчас, вот, нашел!
И я начал читать сводку: «Южный фронт Испании — войска продвинулись. Восточный фронт Испании — большие потери у мятежников. Мадридский фронт — тяжелые бои с переменным успехом».
Они молчали, может, думали о тяжелых боях на Мадридском фронте, может, еще о чем...
И я молчал, и я думал... Я ощущал полное с ними единство, меня грело слово «браток»... И вот что еще я думал: «Кто знает, в чем оно — счастье наших дней?».
Вагон сильно мотало, но ровно стучали колеса на стыках — навевая сон. И лишь воспоминание о том давно уже улегшемся облаке песчаной пыли тревожило меня и не давало заснуть.