Прятаться он, Едукарь, умеет. Но легко появляется, если с ним заговоришь. Проверено на личном опыте и не единожды. Один случай расскажу. Грибов не было. Вот просто не было, и все. Даже резаных пяточек. Даже обманок-поганок. Я уже перепробовал все хитрости и приманки грибника, которые кто ж вам расскажет. Мне мой дед рассказал. Не у каждого наверняка был такой дед, жилистая коломенская верста, умелец рыбные сны разгадывать и грибные присказки присказывать. Хотя все откуда-то знают и куда ножичек кинуть через плечо, и что пошептать горячо. И все знают свои грибные места, и все умеют их так заговорить, чтоб сам-друг рядом прошел, да ничего не нашел. Видимо, и мне сегодня так не повезло, я просто нюхом чуял, что иду по хоженому, по наговоренному. Время-то было позднее, после работы. Временная работенка нашлась, денежная и не пыльная — цемент из полувагонов вручную. Вид у меня был серьезно серый, дух от меня шел пролетарской, потому еще и пошел в лес, чтоб кому из интеллигентных знакомых на глаза не попасться в таком виде. Плюс усталость, плюс раздражение...

А вот позавчера, после дождичка в четверг, когда я в шесть утра возвращался из ближнего лесочка вдоль дороги в белой рубашечке да с двумя ведрышками свеженьких, чистеньких, росистых красноголовых — вот это был проход перед публикой! Все встречные автомобили на Вынгапуровской трассе оторопело притормаживали, а затем нервно поддавали газу. А мне было очень приятно всеобщее внимание. А что? Имею право. Кто рано встает, тому Господь подает. Дед всегда меня на зорьке выводил, часа в четыре утра, пока комар спит и червь гриб не буровит.

А вот сегодня, сколько я ни пытаюсь сойти с чужой тропы, а все не получается. Иду и как будто кому-то след в след ступаю, и так четко это ощущается. И тогда я разозлился и начал делать все не по уму, все так, как дед еще в лесу не разрешал делать. Достал свой призовой ужин, зеленое яблоко и черный хлеб, да и захрустел едой на весь лес, прямо на ходу. Потом закурил, пошел вообще вперевалочку, прогулочным шагом.

А потом вообще стал на ходу переговариваться с лесовым. В шутку, конечно. Потому что я на самом-то деле не знаю ни заговоров, ни приговоров, да и Едукаря не видал никогда. Но мне про него очень хорошо рассказывал один мальчик, который встретил этого самого Хранителя леса возле Утиного озера. Полагаю, что хоть это и целый отдельный рассказ, но его тоже надо рассказать, иначе сложно будет объяснить сегодняшнюю историю с гречкосеями.

Как мальчику показался Едукарь у озера? Да получилось это довольно давно и вот каким образом: мы с женой повели своих клубных детей за грибами. У нас был свой домашний дворовой клуб на период безработицы. Нам не понравился ельцинский расстрел Белого дома в Москве, да и сам Белый дом... Ну что это за черт знает что — Белый дом в России зачем вообще? Мы не врубились в этот исторический поворот и ушли из журналистики ненадолго, лет на семь, тогда думалось — совсем. Но привычка или потребность отдавать себя людям осталась, и мы собрали во дворе клуб, чтоб отдавать свое время детям. На праздники увели в первый раз из пьяного города человек пять, родители были только «за», потому что все молодые, а тут дедушка с бабушкой обнаружились бесплатные.

Вот и на этот раз много народу собралось, душ более дюжины. Мы оглядели ватагу и поняли, что даже наш пес-пастух может не выпасти столько юных овечек. Среди них были и, как бы это сказать помягче, ну, не абсолютно здоровые. В общем, мы оставили несколько самых нерасторопных возле Утиного озера. Там все вокруг вырублено под линии электропередач, под трубопроводы, только маленький треугольник лесочка и остался. Сделал я им маленький костер, велел гулять от одной линии электропередач до другой, не дальше. А сам побежал на грибную охоту. Но, честно говоря, мне было в лесу неспокойно, я за час насобирал в ведро всего подряд и побежал к озеру. Даже собаку забрал с собой от охраны, ибо мама Владика, например, нас предупредила, что ее сын может и в Детском парке у колеса обозрения потеряться. Со зрением плохо, с координацией, ну и так далее.

Но у нас все обошлось. На просеке у самого озера я увидал именно Владика, он возвращался с полнехоньким ведерком. «Ну и слава Боту, — подумал я, — теперь надо только перебрать его улов, чтоб поганок домой не принес». Иду не спеша за ним, а он все наклоняется да собирает, наклоняется да собирает, хотя шел по тропе топтанной-перетоптанной, где человек до ста с утра прошло. Наконец мы дошли до костра. На подстилке уже лежала гора грибов. Я подошел и глазам своим не поверил: там были даже белые!

Я отругал ребят за то, что они далеко уходили. На то Владик мне обиженно отвечал, что все собрали здесь, у озера, в лес и не ходили. А «если не верите, спросите у вашего лесового. Он вас знает. Я у него попросил, и он нам дал грибов». Никогда не спорю с детишками. Если им хочется, то и я могу увидеть то, что они видят. Если хорошо расскажут, конечно. А если и не вижу, то как я скажу, что не знаю того, кто меня знает? Это просто невежливо, непедагогично. И я спросил:

— А в чем он сегодня одет?

— В серо-зеленом плаще с капюшоном, — ответил Владик, потом обиженно добавил: — Да вон он с Райтом играет, бурундуков перед его носом запускает!

Действительно, мой пес гонялся по лесу за бурундуками, перескакивал через них на бегу, совал нос в нору. Только загонит звереныша, начинает нору разгребать, а полосатая спина уже под другим поваленным деревом виднеется. Или выходов в норе у хитрого зверька много, или и вправду целая стайка бурундуков рада с добрым псом позабавиться?

Грибы я перенес в тень быстренько, а сам пошел собирать остальную группу детей. Пса окликнул, он пошел, конечно же, но все оглядывался. Стало быть, и он видит лесового? Домовых-то кошки и собаки видят хорошо. Я же этим зрением, увы, не владею. Но грибов кучу видел, бурундуков видел множество у озера, вдали от кедрача, на открытом месте, где городские собаки нередко гуляют — короче, где обычно лесная живность не показывается, — вот в этих зримых и ощутимых на ощупь, но тем не менее невероятных вещах я твердо уверен. Вот такова моя степень знакомства с лесовым, хотите верьте, а не хотите — и не читайте дальнейшее. А дальше была песенка про гречкосеев.

Как я уже сказал, сегодня я был совсем один, даже пес был на работе. Поэтому свидетельством о правде происходящего может быть только сама эта песенка о гречкосеях. Она получилась не с бухты-барахты, а уж почти год тому назад я в шутку, в пустую болтовню, от нечего делать, рассказал Едукарю о своем знакомом, ленивом хохле, который никогда не собирал грибы, потому что, по его словам, он их не сеял. И вот сегодня, в свой самый неудачный грибной день, я снова заговорил на эту тему, сказал лесовому: «Но это все у людей в оправдание лени. Потому что не природа плохо дает, а человек не умеет взять...»

И тут меня как толкнуло в плечо, я отклонился от тяжелой ветки, но споткнулся и начал медленно падать на острую корягу. Как в каком-то кино, прямо вижу себя со стороны, замедленно. И спокойно. И лег среди бурелома мягко. И только крепко ушиб ногу, но не разодрал. И сел на бревно, чтоб поправить амуницию. И увидал там, где только что прошел, круглую красную голову подосиновика. Я полез в ведро за ножом, оказалось, что и нож выпал при моем невесомом полете. В общем, если бы я все не проверил сей же час, то дальше в лесу я бы остался без оружия, без точного времени, а также без ключа от дома.

— Хорошо ты подаешь! — сказал я Едукарю. Взял подосиновики — их нашлось три штучки под кусточком, сказал «спасибо» за почин, поднялся и пошел дальше, рассуждая о том, что вот говорим слово «спасибо», даже не раздумывая, что это означает сокращенное «Спаси Бог». И вот по этому поводу мне хотелось бы сообщить господину приятелю лесовому притчу о мужичках-гречкосеях, как себя любят именовать простые поселяне, подчеркивая этим свою посконную простоту. Но при этом их спасительное выражение на практике зачастую опровергается действиями. Честно сказать, я не то чтоб соврал, но, скажем так, сымпровизировал о своем знании некоей притчи. Просто в поддержание ни к чему не обязывающего разговора. И тут же увидал на кочке у тропинки семью белолобых, крепкоголовых подосиновиков-альбиносов.

— Не корысти ради, но токмо волею пославшей мя жены... — пошутил я, срезая первый маленький прохладный грибок, который внутри оказался черным-черен от червя.

— Вот так, значит? Ладно, ладно, расскажу тебе всю сказку, которую даже не знаю, — примирительным тоном сказал я, подымаясь с колен. — Дело было так — мои братки, мужики-простаки, намаявшись опосля работы, вот как я сегодня, в день субботний на колени повалились и от души взмолились:

Я пошел было дальше, потом все-таки вернулся к белолобым альбиносам: если уж начал срезать, проверь. И даже почти не удивился, когда увидал, что остальные грибочки были чистехонько-белоснежны внутри. Только быстро темнели-розовели после ножа, на срезе. Моя скромная благодарность выразилась в продолжении сказочки:

И под каждую строчку мне открывались грибочки в довольно обильном количестве. Я спокойно и методично срезал их и бросал в ведро, даже не проверяя на чистоту. Настолько поверилось мне почему-то в правила изобретенной игры. Тем временем перелесок закончился, я вышел точно на ручей, на мостик из жердей, которым начиналась кладка через болото. То есть я шел все время по правильному пути, точнее — по протоптанному путепроводу грибников и охотников. Двое мужчин шли мне навстречу, попросили огоньку. Мы остановились, закурили.

— Ну, как успехи? Стоит ли вообще сегодня в лес-то заходить? — спросил я.

Ребята развели пустыми руками и ответили джентльменским набором выражений близко к теме заданного вопроса. И тут увидали возле кочки мое почти полное ведро. И, как принято, господа грибари вновь, весьма и весьма многоцветно, выразили свое удивление! По смыслу примерно так: «если ты, мужик, на мусорной опушке успел столько накосить, то тебе целый мешок понадобится, чтоб собрать все, что мы не нашли».

Честно сказать, мешок-то у меня за пазухой был. И я пошел на остров посреди болота, взял ориентир от ЛЭП влево, и кругами, кругами... — пусто. Тогда я пошел домой по прямой через высокую поросль. А уже вечерело. Кто-то опять несильно толкнул меня в левое плечо упругой кедровой веткой. Я повернулся и увидал в траве похожие на лопухи розовые и серые грузди. Их было много. А дальше, на белом ягельнике, четко, как нарисованные, лежали желтые шары моховиков, багровые и оранжевые сыроежки и еще грузди, грузди, грузди! Нет, это, конечно, был не сортовой груздь, скорее свинорой, но разве после толковой засолки кто-то разглядит разницу? В общем, я достал из-за пазухи мешочище и начал косить грибы на сушку в ведро, на сырой посол — в кулек и в мешок — упругие грузди-груздочки. За работой я начисто забыл о времени.

Мешок был полон, когда я сел на пенек, чтоб мал-маленько отсортировать да уплотниться. «Ну и какова ж была благодарность гречкосеев?» — как мне послышалось, насмешливо спросил лесовой. И я начал довольно складно рассказывать о премногой благости и великой лепоте. «Скукота. Не верю!» — сердито проворчал-проскрипел из-за сухостоя Едукарь, насупилось все вокруг, потемнело в тучном небе. И сухой меленькой снежок зашуршал по деревьям. Я поднялся, надел мешок на плечи, взял в руки кулек и ведро, поклонился и сказал лесу «спасибо». Да и пошел к выходу. Но какая-то внутренняя пустота защемила в солнечном сплетении. «А как все-таки, на самом-то деле, отблагодарили гречкосеи?» — не то я подумал, не то лесовой спросил. И ответ сложился сам собою:

Вот вроде бы шел я по тропе, да вышел далеченько от кладки. Попробовал идти по берегу ручья, было топко. Но обабков, грибков нежных, тонконогих, подосиновиков околоболотных, полным-полно было. Какой домой? Надо добрать, снег ведь полчаса назад шел, хоть и август, но север не шутит... И я косил грибочки и весело рассказывал лесовому о том, что благодарность гречкосеев не имела меры. Даже превыше разумных пределов, потому что не только Бога своего они просили, но и еще кой-кого:

Начало темнеть. Я с сожалением оторвался от трудов праведных по сбору лесных подарков и двинулся домой по прямой. Даже перебрался через ручеек наобум, не доходя до кладки. При этом зачерпнул водички в сапоги, также меня здорово отругали из камышей раздраженные голоса уже укладывающихся на ночлег уток, но как-то я все же проскакал с полными ведрами и мешком за плечами по качающимся на воде кочкам и... И снова стали валом попадаться грибы. А уже изрядно стемнело. В общем, когда я в третий раз вышел на тот же мостик посреди пути, я понял, что лесовой не шутит. И я выбросил грибной нож через плечо и пошел напролом на пятно в небе, на далекий отсвет от города, хотя это могло быть и раннее полярное сияние, сполохи обманчивые. Но я шел в полной уверенности. И при этом уже достаточно напряженно и раздраженно рассказывая о том, как повторяли свою благодарность гречкосеи. И вышло на этот раз вот таковое:

— «Хо-хо-хо!» — это не Едукарь смеялся, это заухала неподалеку какая-то птица. Понятно. Чего не почудится в темном лесу. Но город вот он, близко. Свечение над деревьями видно. Но откуда опять этот мостик к Утиному озеру? И что это за черная голова на длинной шее качается на пути к мосту? Змея — это знак — туда не ходи. Я остановился, поправил мешки, закурил. Спокойно. Сказочка-то уже кончается. Вот послушай, лесовой, что там было с той братвой:

При последних моих словах змея на кочке покачнулась, прошипела что-то типа «да уш-шош‑ш, што‑ш там, тфоим грешко-сеям, пушш-шай...» — а потом вдруг взмахнула крыльями и взлетела тяжело над Утиным озером. Черт побери! — это был огромный глухарище, он кормился на бруснике, а страху-то сколько!

Интересно — а ведь и правда доброта страшнее силы? Для некоторых. Добро — ты. Ты есть добро. Этим человек сильнее стихий природы. Где нет ни добра, ни зла. Не доросли еще братья меньшие даже до зла. А мы вот потихоньку дорастаем до добра и света. Медленно дорастаем. И показалась из-за туч луна. И метрах в 20 я увидал бетонную дорогу. Но на Утиное озеро бетонка не идет. Значит, я вышел совсем в другом месте. Но куда-то ведь бетонка ведет? И я зашагал по плитам, серебристым в лунном свете. И скоро вышел на железную дорогу. По километровому столбу определил, где город. Запах металла и креозота родной. Я был уже в мире людей. Дома. Вообще-то я в лес хожу отдохнуть от людей. Но дом мой, свет желтый, столь сердцу любезный. Он пахнет бензином и пахнет железом. Но братья мои тоже небесполезны. Для этой земли и для космоса бездны...

Я обернулся, поставил ведра и помахал рукой черному лесу. Никто мне не ответил. На этот раз. Но ведь не в последний же? Получилось, правда, надолго. Потому что дома меня ждало известие о возобновлении журналистской практики. И снова мы пришли сегодня в лес уже хрусткий, уже сентябрьский, только по первому заморозку. Нас было четверо — жена, внук и пес. Мы развели небольшой костер и слушали, как звенит хрустально замерзающий водопадик на ручье, как шелестят падающие примерзшие уже листья.

...лес прокормил нас в трудные дни борьбы с людьми. Он был щедр к нам, пришедшим из мира, который был очень болен жадностью. Но он принял нас. Он верит, что все проходит. Все болезни человеческие лечатся чистотой и разумом природы. Если, конечно, сумеешь попросить, честно выскажешь именно то, что на душе. И сбросишь в огонь шелуху мелких раздражений и недоумений. А взамен сгоревших недоумий и Умение приходит, но не сразу, а погодя. Когда за первым спокойствием придет второе.